— Ну что ж, мои дорогие, — начала она, и в её голосе зазвучали нотки театрального заговорщицкого шёпота, хотя нас слышал, наверное, весь сад. — День был насыщенный. Знакомства, осмотры сада… — она многозначительно приостановилась, и я почувствовала, как снова начинаю краснеть. — Клубника, планы на бассейн… В общем, вы меня поняли.

Она посмотрела прямо на меня, и её зелёные глаза, такие же, как у Маркуса, но более игривые, стали серьёзными.

— Машуля. Маркус. Я не буду вас торопить. Вы — взрослые, умные люди. Но я тоже не буду скрывать. Я жду. И надеюсь. И готова в любой момент забраться на первый самолёт, чтобы примчаться и помочь. С коляской, с советами (хотя, уверена, у Георгия уже всё расписано по минутам), или просто чтобы посидеть и полюбоваться. Так что… имейте в виду.

Она закончила свою речь и откинулась на спинку кресла, довольная, как кошка. В её словах не было давления. Была лишь простая, ясная, безгранично тёплая констатация её желания и поддержки.

— Мама! — Маркус произнёс это с таким стоном, в котором смешались любовь, раздражение и полная капитуляция. Он провёл рукой по лицу. — Мы только… только всё обсудили. Давай не будем забегать вперёд.

— Ой, началось! — засмеялась Диана Михайловна, махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — «Не будем забегать», «всему своё время», «серьёзный ответственный шаг»… Знаю, сынок, знаю. Я же не требую сиюминутного результата. Я просто… сею разумное, доброе, вечное. А уж когда оно взойдёт… — она снова посмотрела на нас, и её взгляд стал тёплым и мягким, — это будет самый прекрасный урожай. После клубники, разумеется.

Демид, который до этого сосредоточенно уплетал пирог, поднял голову.

— Бабушка, а ты будешь помогать с собакой? Если она у нас появится?

— Конечно, солнышко! — она тут же переключилась на него. — Я обожаю животных. У меня в Марбелье был такой пудель… Но это совсем другая история.

И пока она погрузилась в воспоминания о пуделе, мы с Маркусом переглянулись. В его взгляде читалось: «Видишь? Так будет всегда. Но мы справимся». И в моём ответном взгляде, я уверена, было то же самое.

Я взяла свою чашку и сделала глоток, пряча улыбку. Диана Михайловна ждала. И, знаете что? Теперь, после сегодняшнего дня, после его слов в саду и нашего безмолвного согласия, я тоже начала по-тихому ждать. Не со страхом, а с лёгким, трепетным и невероятно тёплым предвкушением того будущего, которое мы теперь строили все вместе.

Неделя с Дианой Михайловной пролетела в калейдоскопе безумных планов, звонкого смеха и бесконечных чаепитий с её пирогами «по-старому испанскому рецепту». Демид был на седьмом небе — бабушка не просто играла с ним, а становилась партнёром по самым отчаянным проделкам, от строительства шалаша из старых простыней до ночных наблюдений за летучими мышами. Георгий за эту неделю, кажется, поседел на несколько волосков, но в его глазах светилось редкое удовлетворение — дом гудел жизнью.

А я… я просто впитывала это тепло. Она спрашивала о моих родителях, делилась историями о молодом, строптивом Маркусе, учила меня готовить паэлью на открытом огне (которая, в итоге, чуть не спалила наш газон), и каждый вечер, подмигивая, спрашивала: «Ну что, новости?»

И вот теперь я стояла на балконе нашей спальни, глядя, как заходящее солнце красило сад в медовые тона. Завтра она улетает. Воздух был тёплым и густым, пах скошенной травой. Сзади тихо подошли шаги, и сильные, привычные руки обвили мою талию. Его подбородок лег мне на макушку, тяжелый и успокаивающий.

— Ты выдержала неделю с моей мамой, — произнёс он, и в его голосе слышалась смесь гордости и лёгкого изумления. — Пожалуй, это отличный показатель прочности. Выше всяких стресс-тестов.

Я рассмеялась, прислоняясь затылком к его груди.

— Она чудесная женщина. Хаотичная, прямая и… бесконечно любящая.

— Согласен, — он вздохнул, и его дыхание сдвинуло прядь моих волос. — Хотя её «любовь» иногда похожа на ураган. Но да, она — чудо.

Мы помолчали, наблюдая, как последний луч солнца цепляется за верхушку старого клёна.

— И куда дальше? — спросила я тихо.

— В Италию. К друзьям на виллу. А оттуда… куда ветер занесёт. У неё всегда так. — Он помолчал. — Демид по ней уже скучает. Хотя она ещё даже не уехала.

— Это очевидно. Он прилип к ней, как репей.

— Да. Поэтому через месяц он отправится к ней. На пару недель. Погостить. Пусть поскучает по дому, по клубнике… и по нам.

— Ого… — прошептала я, и в моей груди что-то ёкнуло. — И дом тогда будет совсем пуст…

Его руки сжали меня чуть сильнее, а губы коснулись виска.

— Не будет, — сказал он твёрдо и очень тихо, как будто это был не просто ответ, а обет. — Здесь будешь ты. И я. И мы найдём, чем занять эту тишину.

Он развернул меня к себе. В его глазах, подсвеченных закатом, не было и тени сомнения. Была лишь та самая, стальная уверенность и обещание. Обещание будущего, в котором мы будем друг у друга — и в шумном хаосе, и в тишине опустевшего на пару недель дома.

— Страшно? — спросил он, словно прочитав мои мысли о предстоящей разлуке с Демидом, о новых шагах, о всей этой огромной, только-только налаживающейся жизни.

Я посмотрела на него — на этого невероятного, сложного, такого родного уже мужчину — и покачала головой.

— Нет. Не страшно. Просто… ново.

— Новое — это хорошо, — сказал он и поцеловал меня. Медленно, сладко, как будто запечатывая эту неделю, это лето, все наши «завтра». — Это значит, что мы растем. Вместе.

Мы спустились вниз, и картина в гостиной действительно была достойна кисти какого-нибудь жанрового живописца.

Демид, стоя посреди комнаты с важным видом полководца, размахивал каким-то старым свитком — оказалось, чертежом «самого крутого домика на дереве». Диана Михайловна, удобно устроившись в кресле, с неподдельным интересом изучала этот проект, временами задавая вопросы вроде: «А здесь, солнышко, ты предусмотрел лифт для старой бабушки?» или «Противокомариная сетка будет? В Испании без неё — никак».

Григорий стоял по стойке «смирно» у буфета, но уголки его губ подрагивали. На столе уже красовался прощальный ужин — нечто среднее между испанской и русской кухней, щедро приправленное любовью и, кажется, всё тем же желанием угодить всем сразу.

— А вот и наши молодые! — весело воскликнула Диана Михайловна, завидя нас. — Идите, идите, мы как раз решаем стратегически важный вопрос о фортификационных сооружениях на участке. Демид убеждает меня, что без наблюдательной вышки с подзорной трубой наш сад — не сад.

— Бабушка всё понимает! — с жаром подтвердил Демид. — Она говорит, что это нужно для… как её… эстетики ландшафта!

Маркус, проходя мимо, положил руку на голову сына.

— Эстетика ландшафта, говоришь? А я думал, для контроля за передвижением кошек соседа Сидорова.

— И для этого тоже! — не смутился Демид.

Мы сели за стол. Ужин прошёл в том же тёплом, слегка безумном ключе. Диана Михайловна делилась планами на Италию, Испанию, а Демид строил планы, как будет ей звонить каждый день. Маркус и Георгий вели тихий, деловой разговор о логистике завтрашнего отъезда.

Потом, когда пирог был съеден, а чай допит, Диана Михайловна вдруг стала серьёзной. Она обвела нас всех взглядом — Маркуса, меня, Демида, даже Георгия, стоявшего в дверях.

— Спасибо вам, — сказала она просто, без привычного пафоса. — За эту неделю. За то, что впустили в свой мир. Он… он стал светлее. И я это вижу. — Её взгляд остановился на мне. — Берегите их, Машуля. Они, эти мужчины, кажутся крепкими, но они… они очень ждали, когда кто-то наведёт в их крепости не только порядок, но и уют.

Я почувствовала, как в горле встаёт комок, и только кивнула, не в силах говорить.

— Мама, хватит сентиментальностей, — буркнул Маркус, но его рука под столом нашла мою и сжала так, что кости хрустнули.

— Никогда не бывает «хватит» для правильных слов, сынок, — улыбнулась она. — А теперь, Демид, проводи старуху наверх. Поможешь упаковать последние безделушки?