— Маркус… — прошептала я, уже не в силах складывать слова. Вся моя вселенная сузилась до точки соединения наших тел, до жара его кожи, до гула крови в висках.

Он ускорился. Ритм стал неистовым. Он искал мои губы, целовал грубо, жадно, забирая себе мой стон. И тогда это накатило. Волна, начавшаяся где-то глубоко в животе, вырвалась наружу с тихим, сдавленным воплем, который он поглотил своим поцелуем. Конвульсии сжимали его внутри так сильно, что он зарычал — низко, по-звериному — и через пару отчаянных, глубоких толчков сам рухнул в пучину, прижимая меня к забору всем своим весом, заглушая крик в моём плече.

Мы стояли так, слившись, пока мир вокруг медленно возвращался в фокус: шелест листьев, далёкий птичий щебет, безумный стук двух сердец, бьющихся в унисон. В этом молчании, в этой животной близости, не было ни стыда, ни сомнений. Была только простая, неопровержимая истина, высеченная в плоти: мы выбрали друг друга. И это было только начало.

— Черт… теряю голову с тобой… ты божественна… идеальна

Его слова, произнесённые хрипло прямо в мою шею, пока он ещё всей тяжестью опирался на меня, заставили меня рассмеяться — тихо, счастливо, немного истерично.

— Потерял? По-моему, она у тебя всегда на месте, — прошептала я в ответ и потянулась, чтобы поймать его губы в короткий, липкий от пота и страсти поцелуй.

И в этот самый момент, словно ледяной душ, сквозь гул крови в ушах пронзительно пробился крик:

— Папа-а-а-а! Вы где-е-е⁈

Демид. Его голос доносился с террасы, но он явно приближался.

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В глазах Маркуса промелькнула паника, которую я видела, наверное, впервые — не деловую озабоченность, а настоящий, детский ужас быть застуканным за чем-то неприличным. Это было так нелепо и так смешно, что я снова фыркнула, зажав рот ладонью.

— Тише, — прошипел он, делая отчаянный жест, и мы начали судорожно поправлять одежду. Он застёгивал штаны дрожащими пальцами, я натягивала трусики и спускала юбку, пытаясь пальцами привести в порядок растрёпанные волосы. От нас парило жаром и сексом, и я молилась, чтобы ветер дул в другую сторону.

— Пап! Маша! — голос был уже совсем близко, за кустами.

— Здесь, сын! — сказал Маркус, заставив себя, и его голос снова приобрёл привычную, чуть отстранённую твёрдость. Он бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, поправил на мне бретельку платья и сам вытер тыльной стороной ладони следы помады с уголка своего рта. — Идём, просто… осматривали дальний угол сада. Думаем, где лучше розы новые посадить.

Он вышел из-за кустов первым, своей широкой спиной заслоняя меня. Я последовала за ним, стараясь идти как можно более естественно, хотя ноги ещё дрожали.

Демид стоял на тропинке, нахмурившись.

— А где вы были? Я вас везде искал! Бабушка хочет чай пить на веранде и спрашивает про Машу!

— Вот она, Маша, — с невозмутимым видом сказал Маркус, слегка подталкивая меня вперёд. — Мы как раз закончили… осмотр. Идём, сын. Не заставляем бабушку ждать.

Он положил руку мне на поясницу, и его прикосновение, обычно такое властное, сейчас было почти что оправдательным. Мы пошли к дому, а я ловила на себе его украдкой брошенные взгляды. В его зелёных глазах уже не было паники. Там светилось озорное, глубоко запрятанное торжество и та самая, тёплая нежность, которая заставляла меня забыть о неловкости ситуации.

«Осматривали сад»… Да, конечно. И розы там, должно быть, совсем особенные, раз требовали такого… усердного изучения.

— Ааа, понял, вы слюнями обменивались! Целовались опять!

Фраза Демида повисла в воздухе, звонкая и неумолимая, как удар колокола. Я почувствовала, как жар, уже начинавший спадать, хлынул на лицо новой, сокрушительной волной. Я покраснела так, что, наверное, даже уши загорелись.

Маркус замер на месте. Его рука на моей пояснице на мгновение напряглась, а потом он медленно, очень медленно повернулся к сыну. Его лицо стало строгим, «кабинетным», но в уголках глаз дёргались смешинки.

— Демид, — произнёс он ледяным тоном, от которого, казалось, даже воздух вокруг похолодел. — Я вроде бы с тобой разговаривал о границах личного пространства и о том, что не все комментарии нужно озвучивать.

Но Демид, вошедший в кураж от собственной проницательности, уже не боялся. Он фыркнул и закатил глаза с таким драматизмом, что это было достойно театральной сцены.

— Да ладно, пап! Я же большой уже! Я всё понимаю! Я тоже целовался! — объявил он с гордым видом, выпятив грудь.

Тут уже не выдержала я. Весь мой стыд на секунду отступил перед взрывом дикого любопытства. Я остановилась и уставилась на Демида.

— Даааа? — протянула я, приподняв бровь. — Уже целовался? И с кем это, позвольте узнать?

Демид вдруг смутился. Его бравада куда-то испарилась, и он начал ковырять носком ботинка землю.

— Ну… с Алисой… — пробормотал он, глядя под ноги. — В прошлый раз, когда она была… в саду… за клубникой. Ну, она сказала, что я хороший садовод… а я… ну…

Он так и не закончил, покраснев ещё сильнее меня. Картина была до невозможности милой: два «взрослых», пойманных на горячем за садовым забором, и один настоящий восьмилетний «сердцеед», смущённый своим первым, невинным поцелуем за клубничной грядкой.

Маркус, кажется, был на грани. С одной стороны — отец, который должен был прочитать лекцию о своевременности и уместности. С другой — человек, который сам только что был пойман на том же самом, только в куда более… интенсивной форме. Он провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть улыбку, которая всё же пробилась наружу.

— В саду за клубникой, говоришь? — переспросил он, и в его голосе зазвучала странная смесь укора и… одобрения? — Ну что ж… Видимо, наша клубника обладает особыми, романтическими свойствами. Но, Демид, запомни: поцелуй — это знак большой симпатии. И его нужно заслужить. Не только хорошим урожаем, но и уважением к девушке. Понял?

— Понял, — кивнул Демид, явно довольный, что отделался такой мягкой «лекцией». — Я её уважаю! Она же самая крутая в классе!

— И слава богу, — вздохнул Маркус. — А теперь, раз уж ты такой проницательный, иди, помоги Георгию с чайным подносом для бабушки. И… не афишируй свои наблюдения. Особенно при бабушке. Она может… неправильно истолковать.

Демид кивнул с важным видом хранителя семейных тайн и побежал к дому.

Мы с Маркусом остались на тропинке. Он посмотрел на меня, и на его лице наконец расцвела безудержная, немного виноватая улыбка.

— Ну что, мисс Соколова? Похоже, наши «осмотры сада» становятся достоянием общественности. Причём, самой юной и бдительной её части.

— Ага, — фыркнула я, снова чувствуя прилив смущения, но теперь уже смешанного со смехом. — И кто бы мог подумать, что у нас тут целая династия садовых… романтиков.

— Яблоко от яблони, — парировал он, снова кладя руку мне на спину и направляя к дому. На этот раз его прикосновение было лёгким и весёлым. — Но, кажется, нам придётся быть осторожнее. Или искать более отдалённые уголки. Может, за бассейном? Когда его привезут.

— Маркус! — засмеялась я, толкая его локтем в бок.

— Что? Я же о розах! — сказал он с преувеличенной невинностью, но его глаза смеялись.

И мы пошли на чай к Диане Михайловне, неся с собой не только лёгкий запах сада и секса, но и общее, весёлое, немного смущённое понимание: наша новая жизнь будет не только тёплой и счастливой, но и абсолютно, безнадёжно лишённой каких бы то ни было секретов от самого младшего члена семьи.

Вечернее солнце золотило скатерть на веранде, а воздух был напоён ароматом свежего чая, мятного пирога от Георгия и тёплой, непринуждённой атмосферой. Диана Михайловна, уже переодетая в лёгкий шелковый халат, сидела как королева, наблюдая за нами с лукавым блеском в глазах.

Она допила последний глоток из тонкой фарфоровой чашки, поставила её на блюдце с тихим звоном и обвела нас с Маркусом долгим, выразительным взглядом. Потом вздохнула, как бы сожалея о чём-то, но её губы растянулись в широкой, беззастенчивой улыбке.