Руки. Пальцы, запястья — в синяках от его хватки, от верёвки. Живот — большое жёлто-зелёное пятно, уродливое напоминание о тупых ударах ботинком. Самое страшное — шея. Тёмные, уже побуревшие отпечатки пальцев, как клеймо, как печать того момента, когда мир сузился до нехватки воздуха и безумия в его глазах.

Я сглотнула, глотая комок тошноты и стыда. Быстро, почти судорожно, вытерлась грубым полотенцем — каждое прикосновение к больным местам заставляло вздрагивать. Потом накинула халат, плотно запахнула его, как будто могла спрятать под тканью не только синяки, но и всю ту ночь.

Я вышла из ванной, всё ещё неся на себе весь этот груз, и он тут же был рядом. Маркус. Он не бросился, не сделал резких движений. Он просто подошёл и обнял меня. Крепко, но так осторожно, будто боялся сделать больно. Его руки легли на мою спину, минуя болезненные места, его лицо прижалось к моим ещё влажным от воды волосам.

Он не сказал ни слова. Не сказал «я вижу» или «какой кошмар». Он просто держал. И в этом молчаливом объятии было всё: и боль, которую он чувствовал за меня, и ярость, которую он сдерживал, и обещание, что эти следы когда-нибудь исчезнут. Что они не определяют меня. Не определяют нас.

Я позволила себе обмякнуть в его объятиях, уткнувшись лицом в его грудь. Халат между нами казался ничтожной преградой. Он видел. Конечно, видел. И от этого знания мне стало не стыдно, а… горько. Горько за то, что он должен это видеть. За то, что его память теперь тоже будет хранить эти образы.

— Прости, — прошептал он наконец, и его голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленно.

— За что? — выдохнула я.

— За то, что не уберёг. За то, что эти… следы теперь есть. На тебе.

— Это не твои следы, — сказала я твёрже, чем ожидала. — Это его. А твои… — я не нашла слов и просто прижалась сильнее.

Он вздохнул, и его руки сжали меня чуть крепче, но всё ещё бережно.

— Они сойдут, — сказал он уже другим тоном — твёрдым, почти клиническим. Как будто ставил диагноз и давал прогноз. — Каждый день. Пока не исчезнут совсем. А мы… мы поможем им сойти быстрее. Хорошей едой. Солнцем. Смехом. Всеми силами.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был чистым, без тени брезгливости или жалости. Была только решимость.

— А теперь идём. Демид, наверное, уже устроил допрос Георгию по поводу меню. И солнце на террасе уже ждёт, чтобы начать свою работу.

Он взял меня за руку — осторожно, обходя синяк на запястье — и повёл из комнаты. И я пошла за ним, всё ещё чувствуя тяжесть на коже, но уже не такую невыносимую, потому что его рука в моей была тёплой и живой. А впереди был завтрак, солнце и день, который принадлежал только нам. День, в который эти синие и жёлтые тени уже не имели права врываться без спроса.

Я сидела за столом на террасе. Солнце ласково грело спину, с тарелки поднимался аромат свежеиспечённых круассанов и кофе. Всё было так, как должно быть в идеальное утро выходного дня. Но ощущение было… двойственным. Спокойствие, да. Но тяжёлое, как одеяло после болезни. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом еды. Я чувствовала на себе взгляды.

Георгий, ставя передо мной чашку, на мгновение задержал взгляд. Он увидел. Не просто общую хрупкость, а конкретные детали: синеватые разводы на моих запястьках, выбивающиеся из-под рукавов халата. Особенно — шею. Его всегда безупречно невозмутимое лицо дрогнуло. Он сглотнул, и движение его кадыка было резким, почти болезненным. Он быстро отвел глаза, но в них успел промелькнуть тот же ужас и ярость, что я видела у него на пороге. Казалось, для него эти синяки были не просто отметинами на коже, а оскорблением всему порядку и безопасности, которые он призван был хранить в этом доме.

— Спасибо, Георгий, — тихо сказала я, пытаясь вернуть всё в нормальное русло.

— Не за что, — ответил он, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Он удалился, но я чувствовала, что его спина остаётся напряжённой.

А потом был Демид. Он сидел напротив, ковыряя вилкой омлет. Но не ел. Он смотрел. Сначала украдкой, потом всё прямее. Его детский взгляд, обычно такой ясный и любопытный, сейчас был полон недетской тревоги. Он видел синяки на моих руках. Видел, как я бережно двигаюсь. И, самое главное, он, кажется, впервые по-настоящему увидел следы на моей шее. Не как абстрактную «боль», а как конкретное доказательство насилия. Его лицо побледнело. Он казался… испуганным. Не так, как боится темноты или грозы. А тихо, глубоко. Как будто его безопасный мир дал трещину, и сквозь неё заглянуло что-то уродливое и настоящее.

— Маша… тебе больно? — наконец выдохнул он, отложив вилку.

Маркус, сидевший во главе стола, перевёл на него тяжёлый взгляд, но промолчал, давая мне ответить.

— Немного, — честно сказала я, стараясь улыбнуться. — Но уже гораздо меньше, чем было. И с каждым днём будет всё лучше. Видишь, я уже за столом. Скоро и с тобой в «Монополию» сыграю.

Он кивнул, но не убедился. Его взгляд снова скользнул по моей шее, и он сглотнул, подражая неосознанно Георгию.

— Он… он сильно тебя бил? — спросил он уже шёпотом.

Маркус резко поднялся.

— Демид…

— Да, — перебила я Маркуса, глядя прямо на Демида. Лгать сейчас было бы хуже. — Бил. Но теперь он не сможет этого делать. Ни со мной, ни с кем-либо. Понимаешь?

Демид смотрел на меня, и в его глазах шла внутренняя борьба: между страхом и желанием быть сильным, между детской потребностью в защите и новым, горьким знанием о зле.

— Я… я тебя защищу в следующий раз, — вдруг выпалил он, и его маленькие кулачки сжались. — Я вырасту большим и сильным. И никого не подпущу.

От этих слов у меня сжалось сердце. Не от страха за него, а от этой безумной, трогательной смеси детской бравады и серьёзного намерения.

— Спасибо, мой защитник, — сказала я мягко. — Но давай договоримся, что «следующего раза» не будет. А сейчас… давай просто позавтракаем. Солнце светит, клубника зреет. Всё самое плохое — позади. Правда?

Он посмотрел на меня, потом на отца, который снова сел, кивнув ему почти не заметно. Демид вздохнул, разжал кулачки и снова взял вилку.

— Правда, — согласился он, но в его голосе ещё звучала тень. И я знала, что эти синяки, эти испуганные взгляды — они тоже стали частью нашей общей истории. Частью, которую нам всем предстояло переварить и пережить. Вместе. За этим утренним столом, под этим мирным солнцем, которое медленно, но верно начинало разгонять не только ночной холод, но и тот гнетущий осадок, что висел в воздухе.

Время, казалось, наконец-то заработало в привычном, плавном ритме. Три недели. Синяки на руках и животе поблёкли, превратились в едва заметные жёлтые тени, а потом и вовсе сошли. Давящая тяжесть в голове, постоянный спутник сотрясения, растворилась, уступив место ясности. Даже следы на шее стали бледными, почти невидимыми линиями, которые я одна ещё могла нащупать.

Врач, приехавший на дом для заключительного осмотра, щёлкнул ручкой, глядя на последние анализы.

— Ну что ж, Мария, всё хорошо. По всем показателям. Сотрясение сошло на нет, гематом нет. Можно считать реабилитационный период закрытым.

Я кивнула, чувствуя странную пустоту. Не плохую. Просто… финальную. Дверь в тот кошмарный эпизод официально захлопнулась.

Маркус, стоявший рядом, буквально выдохнул. Не просто воздух, а, кажется, всю ту стальную напряжённость, что копилась в нём с момента моего возвращения. Его плечи опустились на сантиметр. Когда врач ушёл, он повернулся ко мне.

— Маша… — его голос был тихим, но в нём звенело невероятное облегчение. — Всё… Всё позади.

— Да, — просто согласилась я, глядя на него. Но в моём «да» он, как всегда, услышал больше.

Он помолчал, его взгляд стал осторожным, изучающим.

— Может… психолога? — спросил он мягко. Не как приказ, а как предложение. Как возможность, которую он готов предоставить, но не станет настаивать.