Его рука медленно, почти гипнотически гладила меня по спине через тонкую ткань сорочки. Каждое прикосновение было тяжёлым, полным невысказанной нежности и той самой, глубокой усталости, что остаётся после долгой битвы. Я зарылась в него глубже, уткнувшись лицом в его шею, в тёплую кожу, пахнущую сном и им. Это был мой якорь. Единственная точка реальности, которая не колебалась.

И тогда, прямо над моим ухом, в тишине нашей комнаты, прозвучали слова, которые он, наверное, носил в себе все эти дни, но не решался высказать. Голос его был низким, сдавленным, лишённым всей привычной твёрдости.

— Маша… я… я боялся, что потерял тебя. Совсем.

От этих простых слов у меня внутри всё сжалось. Это был не Маркус-защитник, не Маркус-мститель. Это был просто человек. Напуганный до смерти. Потерявший опору. Тот, кто видел, как мир, который он только начал выстраивать, рухнул у него на глазах.

Я не нашла слов. Какие слова могли покрыть этот страх? Вместо этого я обняла его сильнее. Вцепилась в его рубашку, прижалась всем телом, стараясь передать через это объятие всё: «Я здесь. Я жива. Ты не потерял. Ты нашёл. Ты всегда найдёшь».

Он ответил на это объятие, сжав меня так, что на секунду стало трудно дышать. Но это была не боль, а необходимость. Физическое подтверждение того, что я здесь, в его руках, целая.

— Я знал, что он где-то есть, — прошептал он уже в мои волосы, его голос стал тише, но напряжённее. — Знал, что он зол. Но допустить такое… Просто думать об этом… — Он не договорил, но я чувствовала, как по его спине пробежала мелкая дрожь.

— Он не отнимет у нас ничего больше, — сказала я твёрдо, насколько позволял шёпот, прижатый к его коже. — Ни одного дня. Ни одной ночи. Ничего. Ты слышишь?

Он сделал глубокий, прерывистый вдох, как будто впервые за долгое время позволяя себе дышать полной грудью.

— Слышу, — выдохнул он. Потом отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза были влажными. Я видела слёзы в его глазах впервые. — И я больше не допущу. Никогда. Ты — моя. Наша. И этот дом… он теперь твой щит. На всю жизнь.

Это было не романтическое признание. Это была клятва. Суровая, выкованная в горниле его страха и ярости. Он не просто любил меня. Он брал на себя ответственность за мою безопасность, за моё будущее, как самое главное дело своей жизни.

Я кивнула, не в силах говорить, и снова прижалась к нему. Мы лежали так, сплетённые воедино, пока за окном окончательно не рассвело, а шаги за дверью не стали отчётливее. Но даже когда в дверь осторожно постучали и просунулась взъерошенная голова Демида, Маркус не спешил меня отпускать. Он лишь ослабил хватку, позволив мне повернуться к сыну, но его рука так и осталась лежать у меня на талии, тёплая, тяжёлая, неотъемлемая. Как и его слова. Как и этот новый, нерушимый обет, данный в тишине рассвета.

Демид, забравшийся к нам на кровать и устроившийся между нами, посмотрел на отца своими большими, серьёзными глазами. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней, но он боялся его задавать. Сейчас, в этой утренней безопасности, под защитой наших объятий, он набрался смелости.

— Папа… — начал он, ковыряя пальцем узор на одеяле. — А что… что с ним стало? С тем… плохим дядей?

Маркус не сразу ответил. Его рука на моей талии слегка напряглась. Он посмотрел на сына, и в его взгляде не было ни гнева, ни желания скрыть. Была суровая, взрослая правда.

— Его задержали в том же доме, сын, — сказал он ровным, спокойным тоном, без лишних подробностей. — С полицией, которая приехала за Машей. У него нашли оружие. Были записи на телефоне… и другие доказательства. За это его точно посадят. Надолго. Будь уверен.

Демид слушал, не мигая. Потом кивнул, как будто получил важную, но ожидаемую информацию.

— Хорошо, — сказал он просто. И после паузы добавил: — Чтобы он больше никогда никого не обидел. Особенно Машу.

— Чтобы больше никогда, — твёрдо подтвердил Маркус. Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала то, что не сказал сыну: что этот человек больше не увидит свободы. Что Маркус сам проследит за каждым этапом суда, за каждым днём в камере. Что месть будет холодной, законной и неумолимой. И что Демиду пока знать об этом не нужно.

Я сама кивнула, глядя на Демида, подтверждая его слова. Не для того, чтобы его успокоить. А потому что сама в это верила. Верила в непоколебимость Маркуса, когда дело касалось защиты своего. Верила в то, что система, которой он умел управлять, теперь будет работать на нас.

— А теперь, — сказал Маркус, меняя тему лёгким шлепком Демида по плечу, — поскольку у нас тут образовался самый ленивый утренний клуб, кто-то должен сообщить Георгию, что завтрак нам понадобится на троих. И, возможно, на террасе. Что скажешь, главный по связи?

Демид тут же воодушевился, скатился с кровати и помчался к двери, забыв о тяжёлых вопросах. Кошмар отступал, растворяясь в простых, бытовых задачах.

Когда дверь захлопнулась, Маркус снова посмотрел на меня.

— Всё кончено, — сказал он тихо, но с той же железной интонацией. — Теперь только вперёд. К бассейну. К клубнике. Ко… всему остальному.

И в его словах не было угрозы или мстительного торжества. Было спокойное утверждение факта. Одна глава закрыта. Намертво. И мы, наконец, могли перевернуть страницу. Чтобы начать новую. Вместе.

Я медленно, преодолевая слабость и скованность в мышцах, спустила ноги с кровати. Пол был прохладным под босыми ступнями. Маркус тут же приподнялся, его взгляд, полный заботы, следил за каждым моим движением.

— Маш… — он начал, его голос был мягким, но настойчивым. — Может, помочь? Я… — он запнулся, и я поняла, о чём он: помочь подняться, дойти, а может, и просто быть рядом, потому что видеть, как я шатаюсь, для него было пыткой.

Но мысль о том, что он увидит всё… все эти сине-жёлтые разводы, пятна, следы пальцев на моих боках, на бёдрах… Она вызывала во мне приступ почти физического отвращения. Не к нему. К этим отметинам. К тому, что они напоминали. Я не хотела, чтобы эти следы чужой ненависти и насилия стали частью его образа меня. Не сейчас. Не в наш первый мирный день.

— Нет… — я покачала головой, уже вставая и опираясь на тумбочку для равновесия. Голос мой прозвучал тише, чем я хотела. — Не надо. Я… я сама. Всё в порядке.

Я не посмотрела на него, чувствуя, как он замер на краю кровати. Я знала, что он видит сквозь мою ложь. Видит, как я еле держусь, как берегу каждое движение. Но он также, кажется, понял мою потребность. Потребность в этой маленькой иллюзии нормальности, в приватности даже перед ним. Особенно перед ним.

— Хорошо, — наконец сказал он, и в его голосе слышалось вынужденное принятие. — Но дверь не закрывай. На всякий случай.

Я кивнула, не оборачиваясь, и побрела в ванную. Дверь я оставила приоткрытой, как он просил, — тонкий компромисс между моим желанием уединения и его потребностью контролировать, что я в безопасности.

Включила воду, дала ей стать тёплой, и только тогда рискнула снять ночную сорочку. В зеркале мелькнуло отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами и… да, со следами. Я быстро отвернулась, ступила под струи. Вода смывала остатки больничного запаха, но не могла смыть воспоминания, запечатлённые на коже. Я стояла, уткнувшись лбом в прохладную кафельную плитку, и позволила воде течь по спине, смывая не грязь, а ощущение его прикосновений, его дыхания на своей шее.

Из спальни доносилось тихое шуршание — он встал, ходил по комнате. Не заходил, но и не уходил. Просто был рядом. За приоткрытой дверью. Моя невидимая стража, уважающая мои границы, но не отпускающая дальше, чем на крик и в этом была странная смесь чувств: стыд за свои синяки, потребность спрятаться и в то же время — глубокая, почти болезненная благодарность за то, что он просто там. Ждёт. Не настаивает. Не требует. Просто ждёт, когда я буду готова выйти к нему — чистой, в своём халате, уже немного более «своей», чем минуту назад. Готовой к новому дню, к завтраку на террасе, к будущему, которое мы должны были строить, несмотря ни на что. Даже несмотря на эти синие тени на моей коже, которые со временем тоже исчезнут.