Пока Демид одевался, я и Георгий быстрыми, слаженными движениями начали наводить в комнате подобие порядка. Георгий собирал вещи в корзину для белья, я складывала то, что можно было повесить обратно. Маркус стоял и смотрел, как мы — я, его сын и его мажордом — вместе тушим пожар, который его же сын и устроил. На его лице была странная смесь отчуждения и глубокой нежности.

Когда Демид был, наконец, одет, причёсан и сиял от гордости и предвкушения, он бросился проверять, всё ли готово в саду.

Мы остались в коридоре втроём: я, Маркус и Георгий.

— Ну что, — сказал Маркус тихо, глядя на опустевшую дверь комнаты сына. — Принимаем гостей. Впервые за… не помню когда.

— Всё будет готово, господин, — кивнул Георгий и удалился, чтобы закончить приготовления на кухне и в саду.

Маркус повернулся ко мне. Он подошёл ближе, его руки легли мне на плечи.

— Спасибо, — сказал он просто. — За то, что справляешься с этим… цунами. Я… я иногда не знаю, как к этому подступиться.

— Ты подступаешься правильно, — улыбнулась я, кладя руки ему на грудь. — Ты устанавливаешь правила. А я… помогаю их иногда обходить в моменты паники с носками.

Он усмехнулся и поцеловал меня в лоб.

— Идеальное партнёрство. А теперь пойдём, поможем Георгию. А то он, чего доброго, один весь шашлык съест от стресса.

Дверной звонок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Демид, который последние десять минут стоял у окна, прилип к стеклу носом, взвился на дыбы и помчался к входной двери, по пути поправляя прическу.

Мы с Маркусом вышли в холл, чтобы встретить гостью. Дверь открылась, и в проёме появилась она. Алиса. Маленькая, хрупкая, с лицом, усеянным веснушками, и… боги, с копной густых, огненно-рыжих, вьющихся волос. Они были настоящим облаком, ореолом вокруг её головы, таким же бунтарским и живым, как мои собственные кудри, только цвета осеннего листопада. Она была одета в простое, но стильное платьице и кроссовки, в руках держала небольшую коробку, видимо, с подарком.

— Здравствуйте, — сказала она чётко, с лёгким, милым акцентом, и сделала небольшой, но уверенный поклон. Её зелёные, как у Демида, но более светлые глаза, оглядели нас с Маркусом.

Демид стоял рядом с ней, буквально сияя, как новогодняя гирлянда. Он смотрел на неё с таким обожанием, что, казалось, вот-вот взлетит.

И тогда Алиса, переведя взгляд с Маркуса на меня, улыбнулась и сказала то, от чего у меня земля ушла из-под ног:

— Демид, у тебя мама такая красивая.

Воздух вырвался из моих лёгких. Сердце не то что пропустило удар — оно, кажется, остановилось, замерло в ледяной пустоте, а потом рванулось вскачь с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щёки. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Взгляд мой метнулся к Маркусу.

Он стоял неподвижно. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных глаз бушевал целый ураган. Шок, неловкость, какая-то дикая, необъяснимая боль, что заставила его сжать челюсти.

Демид, кажется, сначала не понял. Он сиял от комплимента, адресованного «его» Маше. Но потом, увидев наши застывшие лица, его собственная улыбка медленно сползла. Он посмотрел на Алису, потом на меня, потом на отца. Осознание начало медленно, как яд, проникать в его детское сознание. Его мама… У него нет мамы. Вернее, она есть, но её здесь нет. И никогда не было, судя по выражению…

Тишина стала густой, невыносимой.

Первым очнулся Маркус. Он сделал шаг вперёд, и его голос, когда он заговорил, был на удивление ровным, почти мягким, но в нём вибрировала сталь.

— Алиса, я — Маркус, отец Демида. А это — Мария. Наша… очень хорошая подруга. — Он сделал ударение на «подруга», но в контексте сказанного это слово приобрело вес целой горы. Он не стал поправлять её резко, не унизил. Он просто дал информацию. Чётко и ясно.

Алиса покраснела до корней своих великолепных рыжих волос. Её глаза округлились от ужаса.

— Ой! Простите, пожалуйста! — залепетала она, и её акцент стал заметнее от смущения. — Я… я подумала… потому что вы вместе… и так похожи… — Она безнадёжно махнула рукой в сторону моих и своих кудрей, и в этом жесте была такая детская, нелепая логика, что стало почти смешно.

Я наконец смогла вдохнуть. Сердце всё ещё бешено колотилось, но ледяной ком в груди начал таять. Я подошла к Алисе, стараясь улыбнуться, хотя губы плохо слушались.

— Ничего страшного, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. — Очень приятно познакомиться, Алиса. Демид много о тебе рассказывал. Иди, проходи. — Я взяла у неё из рук коробку, внутри, как выяснилось, были шотландские пирожные.

Демид молчал. Он смотрел на пол, его сияние полностью погасло. Он только что получил жёсткое напоминание о той пустоте, которая всегда была в его жизни, и это напоминание пришло от человека, которого он хотел впечатлить больше всего.

Маркус положил руку на плечо сына.

— Пойдём, — сказал он тихо, но твёрдо. — Покажем Алисе наш сад и ту самую клубнику. — Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала приказ: «Держись. Работаем».

Мы пошли в сад. Атмосфера была спасена, но трещина, тонкая и болезненная, прошла через наш только что построенный хрупкий мир. И я понимала, что эта случайная фраза маленькой девочки подняла со дна вопрос, который рано или поздно придётся задать. Кто я в этом доме? «Очень хорошая подруга» — это было щитом на сегодня. Но что будет завтра?

Мы стояли в прохладной тени дома, а из сада доносились счастливые, уже свободные от неловкости крики Демида и Алисы. Георгий, принеся напитки, замер рядом, его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Мы с ним обменялись быстрым, полным паники взглядом. Тайна, о которой все молчали, была вытащена на свет случайным детским вопросом, и теперь висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.

— Мария, не расстраивайтесь, — прошептал Георгий так тихо, что я едва расслышала. Его глаза были полны искреннего сочувствия. — И… не думайте об этом. Господин… всё уладит.

Но «уладить» уже было нельзя. Вопрос был задан. Не словами, но тем леденящим молчанием, той болью в глазах Демида. Я стояла, обняв себя руками, как будто могла защититься от этой внезапно обрушившейся реальности. В глазах стояли слёзы, но я отчаянно пыталась их сдержать, глядя, как в доме, всего в нескольких метрах, снова звучит смех.

И тогда он подошёл. Маркус. Его шаги были бесшумными, но его присутствие ощущалось физически. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, крепко, почти болезненно, притянул к себе, и на мгновение я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как дрожу. Его рука легла мне на затылок, прижимая ближе.

— Поговорим? — спросил он тихо, прямо над моим ухом.

Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он взял меня за руку и повёл не в дом, а в глубь сада, к уединённой беседке, увитой ещё не цветущим виноградом. Там было тихо и прохладно. Он усадил меня на деревянную скамью, сам сел рядом, но не отпускал мою руку. Его лицо в полумраке беседки казалось высеченным из мрамора — жёстким и уставшим.

— Начнём с того, сколько мне лет, — сказал он, и его голос звучал странно отстранённо, как будто он диктовал сухую справку. — Пожалуй, это важно. Демиду, как ты знаешь, восемь. Мне — тридцать три.

Я кивнула, сжимая его пальцы, будто они были якорем в этом внезапно бушующем море.

— С его мамой, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня, в прошлое, — я познакомился в Англии, в университете. Это была… просто интрижка. Не более. Никаких чувств, никаких планов. — Он сделал паузу, и его челюсть напряглась. — Потом она сообщила, что беременна. Я предложил помощь. Любую, на какую она согласится: если аборт, то деньги, если рожать — помогат и участвовать. Она решила рожать. Отношений между нами не было и быть не могло. Было только… решение помогать и участвовать в жизни ребёнка. Как факт. Как обязанность.