И в этой кромешной тьме оставалась только одна, безумная надежда: на крошечную цифровую метку, летящую сейчас в эфир. И на то, что он, мой железный, непоколебимый Маркус, успеет её расшифровать до того, как холодное железо воплотит в жизнь все эти «может».

— Какие же у тебя сиськи… — его голос был полон какого-то мерзкого, животного восхищения, от которого хотелось выть.

— Костя… пожалуйста… — я прошептала, уже не надеясь на пощаду, а просто пытаясь оттянуть неизбежное. Слова застревали в перехваченном горле.

Он не стал слушать. Его рука снова впилась в ткань у моего горла, он с силой поднял меня с пола и тут же, со всей дури, швырнул обратно. Я ударилась о пол спиной, и в глазах потемнело от новой волны боли. Воздух вышибло из легких.

— Молчи, тварь! — рявкнул он, и слюна брызнула мне в лицо. — Тебе голоса не давали!

Я лежала, хватая ртом воздух, чувствуя, как по спине растекается горячая боль. Сквозь туман в сознании пробивалась одна мысль: выжить. Просто выжить.

— Костя, ты… тебя посадят… — выдохнула я, уже не веря в это сама, но цепляясь за любую возможность его остановить.

— О-о-о, сомневаюсь, — он усмехнулся, расхаживая по комнате, как хозяин. — Не найдут. Или найдут… но что от тебя останется? Он даже опознать не захочет.

Он чувствовал себя абсолютно неуязвимым. В его глазах горел тот самый, неконтролируемый огонь, что виден у сумасшедших или у людей, которым уже нечего терять. Он плюхнулся на единственный целый стул, скрипящий под его весом, и уставился на меня, как на развлечение.

— Ну что, сосать на камеру готова? — спросил он деловым тоном, доставая мой телефон. — Сделаем продолжение. Более… откровенное.

— Костя… нет… прошу… — я попыталась отползти, но связанные руки мешали, а тело не слушалось.

— А что, только своему сосёшь? — он приподнял бровь с фальшивым интересом. — А помнится, языком хорошо работала. Я тогда ходил как шальной.

От этих слов, от этого напоминания о нашем далёком, нормальном прошлом, меня вырвало. Прямо на пол. Желчной, горькой жидкостью. Он скривился от отвращения.

— Фу, сука, — проворчал он, но встал со стула.

Он снова подошёл, схватил меня за шиворот и потянул к себе. Я отвернулась, не в силах смотреть на его искажённое лицо. Это его взбесило.

— Что, тварь, вздумала сопротивляться⁈ — он отшвырнул меня в сторону, я ударилась плечом о печку, и тут же он нагнулся, как коршун.

Его рука обхватила мою шею. Пальцы впились в горло с такой силой, что мир сузился до точек перед глазами и оглушительного гула в ушах. Он не просто держал — он душил. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил. Я забилась, но связанные руки были бесполезны.

— Сука! Мразь! — он выкрикивал слова прямо мне в лицо, и с каждым его криком пальцы сжимались сильнее. — Как же я хочу, чтобы ты сдохла! Сдохла, слышишь⁈

Тьма уже накатывала волнами. И вдруг он резко отпустил. Я рухнула на пол, задыхаясь в жадных, хриплых, болезненных вздохах. Слёзы лились рекой, смешиваясь со слюной и рвотой.

— Но не сейчас, — сказал он спокойно, как будто только что не пытался меня убить. Он вытер руку об свою куртку. — Рано. Я с тобой ещё не развлекся. Отдышись. И… начнём.

Он снова сел на стул, закинув ногу на ногу, и наблюдал. Наблюдал, как я корчусь на грязном полу, пытаясь отдышаться. Как отползаю в угол, к стене, пытаясь найти хоть какую-то защиту. Его взгляд был пустым и голодным одновременно. Он ждал, пока я приду в себя для следующего акта этого кошмара.

А я, прижимаясь спиной к холодной, шершавой стене, думала только об одном: «Геолокация. Держись, держись в метаданных. Лети быстрее. Он найдёт. Он должен найти. Иначе… иначе этот взгляд будет последним, что я увижу». Каждый мускул ныл от боли, горло горело, а в животе стоял тяжелый комок страха. «Сиди тут, я отлить», — бросил он, выходя из комнаты. Дверь не захлопнул.

Тишина после его шагов была оглушительной. Мои руки, скрученные спереди, онемели, но пальцы еще могли шевелиться. Мысль пронзила сознание, острая и ясная: «Перерезать! Надо перерезать веревку!»

Я огляделась, катаясь по полу. Пусто. Голые стены, пыль, осколки кирпича. Ни осколка стекла, ни гвоздя, ни даже ржавой жести. Отчаяние накатило новой волной, но я поползла. Не к выходу — он бы услышал. В соседнюю комнатку — подобие кухни. Там, может, нож… или консервная банка с острым краем.

Добравшись до грубого деревянного стола, я с трудом поднялась на колени. Руками, скованными вместе, я смогла зацепиться за ручку одного из ящиков. Потянула на себя. Ящик со скрипом поддался. Внутри — пусто. Только паутина и мышиный помет.

Я попробовала следующую тумбу. Стиснув зубы от боли в животе и спине, я ухватилась за ручку и рванула. Ящик выехал. Я наклонилась, пытаясь разглядеть содержимое в полумраке. Ничего. Абсолютно ничего.

В этот момент сзади раздался яростный рык:

— Ах ты, тварь! Ищешь, чем огрести⁈

Я не успела даже обернуться. Он уже был рядом. Его рука впилась в мои волосы и с размаху ударила моим лбом о жесткий край столешницы.

Тупая, сокрушительная боль взорвалась в черепе. Мир пропал в белой вспышке. Я не закричала — не было воздуха. Просто рухнула на пол, и тут же в тот же предательски уже ушибленный живот врезался его ботинок. Удар выгнул меня дугой. Воздух с хрипом и воем вырвался из легких. Я не могла вдохнуть. Не могла пошевелиться. Просто лежала, уткнувшись лицом в пыльный пол, хватая ртом воздух, пока в глазах плясали черные пятна и медленно, неумолимо сгущалась тьма.

Последним, что я слышала перед тем, как сознание начало отключаться, был его довольный, тяжелый выдох где-то сверху:

— Очнешься, трахну, что б видела все…

Сознание возвращалось мучительно медленно, через толщу свинцовой боли и оглушительного гула в ушах. Сначала это были просто ощущения: холодный, неровный пол под щекой, острый, знакомый запах плесени и пыли. Потом — звуки. Но не его шаги, не его голос.

Крики. Громкие, резкие, чёткие. Мужские. Не его.

И сирена. Пронзительная, воющая, которая резала тишину дома и вгрызалась прямо в мозг.

Я попыталась открыть глаза, но мир был затянут мутной, дрожащей пеленой. Тени двигались. Быстро. Голоса накладывались друг на друга: «Проверь там!», «Она здесь!», «Жива!»

Потом яркий луч фонаря ударил мне прямо в лицо. Я зажмурилась. Чьи-то сильные, но осторожные руки взяли меня под плечи. Меня приподняли с пола. Боль пронзила всё тело, особенно голову и живот, и я издала слабый, хриплый звук, больше похожий на стон.

— Все — проговорил незнакомый голос прямо над ухом. — Всё, вы в безопасности.

В безопасности. Эти слова не доходили до сознания. Они просто повисли где-то снаружи. В глазах всё плыло и двоилось. Я мельком увидела чёрную униформу, бронежилеты, растерзанную дверь, через которую врывался дневной свет. Кто-то накрыл меня чем-то тёплым, курткой.

Потом боль навалилась с новой силой, сконцентрировавшись в висках. Гул в ушах превратился в оглушительный рёв. Я почувствовала, как меня снова кладут на что-то мягкое, на носилки. И всё. Свет, звуки, ощущения — всё сплющилось и провалилось обратно в густую, беззвучную, чёрную пустоту. Я снова отрубилась, но на этот раз в этой тьме не было его лица. Только отголоски сирены, которые медленно таяли, унося с собой последние остатки кошмара.

Следующее пробуждение было другим. Не сквозь густой туман кошмара, а через острую, кристально ясную стену боли. Она пришла первой, ещё до сознания. Живот — тугой, горячий шар агонии. Горло — саднящее, будто его драли наждаком. Голова — раскалённый тигель, в котором пульсировал каждый удар сердца.

Я простонала. Звук вышел хриплым, чужим.

И сразу же, как отклик, голос. Нежный, сломанный, до краёв наполненный таким облегчением, что от него сжалось моё избитое сердце:

— Маша… Боже… Маша…

Маркус. Он здесь. Он нашёл.

Я почувствовала, как его пальцы — тёплые, твёрдые, слегка дрожащие — обхватывают мою руку, лежащую поверх одеяла. Это прикосновение было якорем, единственной реальной точкой в этом водовороте боли и лекарственной дымки.