Демид слушал, нахмурив бровки. Его ум явно работал, переваривая информацию.
— Как… как пазлы соединяются? — уточнил он.
— Примерно так, — кивнул Маркус, и в его глазах мелькнуло облегчение от того, что аналогия была принята. — Но эти «пазлы» есть только у взрослых. И соединяются они особым образом, когда люди очень близки и любят друг друга.
Демид задумался, покусывая губу. Потом его взгляд перешёл на меня, потом обратно на отца.
— Значит… чтобы у меня появился брат или сестра… вам надо… соединить пазлы?
Теперь покраснел даже Маркус. Лёгкая краска залила его скулы, но голос оставался ровным.
— Да, сын. Именно так. Но это решение, которое принимают двое взрослых. Очень серьёзное решение. Пока что у нас в семье есть ты, и мы все очень тебя любим. И наша новая клубничная грядка, за которой нужно ухаживать. Этого пока достаточно, да?
Он мастерски перевёл тему, предложив Демиду понятную и близкую цель. Демид, кажется, удовлетворился ответом. Детский ум, получив достаточно информации, чтобы закрыть текущий запрос, переключился.
— Да… — сказал он. — За грядкой надо ухаживать каждый день. Я буду главный по поливу! — Он посмотрел на Георгия. — Вы мне будете напоминать?
— Обязательно, молодой господин, — тут же отозвался Георгий, и в его голосе слышалось безмерное облегчение.
Маркус встал, и его рука легла мне на плечо — твёрдо, почти как якорь после этого разговора.
— Пойдёмте, — сказал он всем нам. — Пора мыть руки. И, думаю, всем нам стоит выпить чаю. После такого… ботаническо-философского вечера.
Маркус справился. Не отмахнулся, не соврал, а дал честный, доступный ответ, очертив границы. И в его словах о «любви» и «семье», сказанных сыну, было что-то, что заставляло моё сердце биться чаще и глубже. Он не просто объяснял биологию. Он, кажется, объяснял наш с ним возможный статус в будущем. И это было куда страшнее и прекраснее любых пестиков и тычинок.
Вечернее солнце уже почти скрылось, окрашивая небо в пастельные тона. Спокойную картину семейного садоводства разрезал внезапный, полный ужаса возглас Демида:
— Блин! Я уроки не сделал!
Он замер на месте, глядя на свои запачканные землёй руки, как будто видел на них не грязь, а жирные двойки в дневнике. Весь его садоводческий энтузиазм мгновенно испарился, сменившись паникой настоящего школьника, который понимает, что просидел всё свободное время за посадкой клубники, а не за учебниками.
Маркус, который как раз собирал инструменты, поднял бровь. На его лице промелькнуло что-то среднее между раздражением и понимающей усмешкой.
— Уроки, Демид Маркусович, обычно делаются до развлечений, — произнёс он своим «кабинетным» тоном. — Правило, которое, кажется, было нарушено.
Демид съёжился.
— Я знаю, пап… просто… клубника…
— Клубника подождёт, — парировал Маркус, но в его голосе не было настоящей строгости. Он устал, был в земле по локоть и, кажется, тоже был не прочь отложить все дела.
Я быстро оценила обстановку. Паника Демида была искренней, и завтрашний день в школе с невыполненными заданиями мог обернуться стрессом для всех.
— Пойдём, — сказала я решительно, смывая с рук землю под садовым краном. — Помогу. Быстренько сделаем. Русский и математику, да? Что задали?
Демид устремил на меня взгляд, полный надежды и обожания.
— Да! Спасибо, Маш! — Он уже схватил меня за руку и потянул к дому, словно я была его единственным спасательным кругом.
Маркус наблюдал за этой сценой, сложив руки на груди. Его взгляд скользнул с испуганного лица сына на моё решительное.
— Кажется, мисс Соколова берёт на себя функции не только репетитора, но и… ответственного за тайм-менеджмент, — заметил он, но в его голосе звучало одобрение. — Георгий, проследи, пожалуйста, чтобы им ничто не помешало. И принеси что-нибудь… подкрепляющее. Для мозгового штурма.
— Слушаюсь, — кивнул он, уже мысленно составляя список полезных перекусов.
Мы ворвались в дом и прямиком направились в учебную комнату. Демид высыпал из рюкзака учебники и тетради. Заданий оказалось немало, но паники уже не было — был чёткий план: «сделать быстро с Машей». Мы сели за стол, и я, отбросив все посторонние мысли, включилась в режим «экстренного репетиторства». Дроби, падежи, составление предложений — всё это мы проходили в ускоренном темпе, но с моими пояснениями Демид схватывал на лету. Георгий принёс поднос с бутербродами, нарезкой фруктов и двумя кружками какао — для «рабочей атмосферы», как он выразился.
Примерно через час, когда основные предметы были побеждены, в дверь постучали. Вошёл Маркус. Он был уже в чистой, домашней одежде, от него пахло душем и мятной зубной пастой.
— Как успехи? — спросил он, прислоняясь к косяку.
— Всё! — торжествующе заявил Демид, захлопывая учебник. — Маша — волшебница! Мы всё сделали! Даже сочинение про «мое хобби» набросали! — Он похвастался, показывая отцу листок, где крупными буквами было выведено: «МОЁ ХОББИ — САДОВОДСТВО (пока только клубника)».
Маркус взял листок, пробежался глазами, и на его лице появилась улыбка.
— Неплохо. Для первого раза. — Он перевёл взгляд на меня. — Спасибо. Ты… выручила.
— Не за что, — я пожала плечами, чувствуя приятную усталость. — Это входит в обязанности… э-э-э… ответственного за тайм-менеджмент и прочее.
Он улыбнулся, и в его взгляде было что-то тёплое, что заставило меня забыть об усталости.
— Тогда, раз обязанности исполнены, — сказал он, — может, отпустим молодого садовода спать? А мы… пойдём доделаем наш вечер? Без пестиков, тычинок и срочных уроков.
Демид, довольный и уставший, даже не стал спорить. Он позволил Георгию увести себя в комнату, на ходу зевая.
Я осталась в учебной с Маркусом. В тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов, его предложение звучало как самое желанное продолжение этого безумного, прекрасного дня. Просто вечер. Наш. Без всего остального.
— Веди, — сказала я, ощущая, как усталость от беготни и сосредоточенной работы начинает отступать, уступая место другому, тёплому и щекотливому ожиданию.
Он без лишних слов взял меня за руку. Его ладонь была тёплой и твёрдой, и это простое прикосновение говорило больше, чем любые заверения. Мы вышли из учебной и пошли не в спальню, а в противоположную сторону — к кухне.
В просторной, сверкающей чистой техникой кухне царил уютный полумрак. Он включил только маленькую светодиодную ленту под навесными шкафами, и мягкий свет упал на столешницу из тёмного гранита.
— Ты даже не поела, — констатировал он, открывая холодильник. — Георгий оставил ужин.
— На ночь вредно есть, — отмахнулась я, хотя от вида аккуратно накрытых блюд в желудке предательски заурчало.
Он достал тарелку с лёгким салатом, куском запечённой рыбы и, к моему удивлению, двумя маленькими пирожными «картошка». Поставил всё на барную стойку.
— А кто сказал, — произнёс он медленно, приближаясь ко мне, — что мы сейчас спать ляжем?
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань его футболки и моей блузки. Его руки легли на мои бока, а губы нашли мои — нежно, но настойчиво, перекрывая все возможные возражения насчёт еды и сна. Этот поцелуй был другим — не таким голодным, как вчера, и не таким торжественным, как утром. Он был… домашним.
Он оторвался, оставив мои губы горящими, и прижал лоб к моему.
— Сначала поешь. Хотя бы немного. — Его голос звучал низко и хрипло. — Я не хочу, чтобы у тебя кружилась голова по… другим причинам.
Я рассмеялась, чувствуя, как смущение и желание смешиваются в один клубок чувств.
— Ты становишься заботливым.
— Становлюсь, — согласился он без тени иронии, усаживая меня на барный стул и пододвигая тарелку. — Привыкай.
И пока я, подчиняясь, съедала несколько кусочков рыбы и салата, он стоял рядом, облокотившись о стойку, и смотрел. Его взгляд был тяжёлым и тёплым, он скользил по моим рукам, подносящим вилку ко рту, по моим губам, по шее. Этот молчаливый, изучающий взгляд был почти так же интенсивен, как прикосновение.
