Мой сын (Боже, как же странно и правильно это звучало!) притих, прислушиваясь к нашему разговору всем своим существом.

— Маркус… — начала я, и голос снова дрогнул. Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Это было важно. Очень важно. — А ты… ты бы мог подготовить документы? Я бы… хотела… — я не стала договаривать, но посмотрела на Демида, потом снова на него.

Он понял мгновенно. Его взгляд, и без того полный эмоций, стал ещё глубже, ещё острее. Он понял, что я прошу не о браке — с этим мы уже определились. Я просила о другом. О самом главном для мальчика, который только что назвал меня мамой. Его глаза заблестели от слёз, которые он, суровый, непоколебимый Маркус Давидович, никогда никому не показывал. Он медленно кивнул, один раз, очень чётко. Его голос, когда он заговорил, был хриплым от сдерживаемых чувств.

— Могу. И… — он перевёл взгляд на Демида, который теперь смотрел на него широко раскрытыми глазами, — я думаю, мы все этого хотим. Чтобы всё было официально. По настоящему.

Демид вырвался из моих объятий и бросился к отцу, обхватив его за ноги.

— Правда, пап? Правда, Маша… мама… будет настоящая? В документах и во всём?

Маркус присел перед ним, положив тяжёлые руки ему на плечи.

— Правда, сын. Самой что ни на есть настоящей. С фамилией. Со всеми правами. И обязанностями, — он добавил со своей обычной, слегка ироничной серьёзностью, но глаза его светились. — Если, конечно, она не передумает после того, как узнает все наши недостатки.

— Не передумаю, — сказала я твёрдо — Ни за что. Никакие недостатки не изменят моего желания и моей любви к вам. Только… наша семья. Официально. Во всех смыслах.

Георгий, стоявший всё это время в почтительной тени, сделал шаг вперёд. На его лице была такая глубокая, неприкрытая радость, что казалось, он вот-вот расплачется сам.

— Позвольте тогда мне… взять на себя первоначальные хлопоты по сбору необходимых бумаг, — сказал он, и его голос звучал непривычно тепло. — Чтобы вы… могли сосредоточиться на более приятных сторонах процесса.

Мы все рассмеялись — нервно, счастливо, облегчённо. Демид прыгал между нами, не зная, кого обнять первым.

И в этот момент, среди смеха и слёз, среди обещаний и планов, я поняла, что кольцо на моём пальце — это только начало. Самое важное решение, самое главное «да» было ещё впереди. И оно касалось не только мужчины, которого я любила, но и мальчика, который доверил мне самое святое — право называться его матерью.

Я легко (ну, почти легко) подхватила Демида, подняв его на руки. Он ахнул от неожиданности, а потом засмеялся — тот самый, чистый, беззаботный детский смех, который стал для меня самой сладкой музыкой.

— Ма-ма… — протянул он, ухватившись за мои плечи, но в его голосе уже не было прежней неуверенности. Теперь это было просто обращение. Самое естественное на свете. — Я же тяжёлый!

Я крепче прижала его к себе.

— А я сильная! — заявила я, делая вид, что еле стою под его неимоверной тяжестью. — Особенно когда мой сын такой… э-э-э… увесистый! Наверное, от бабушкиных пирогов!

— Да! — обрадовался он, принимая игру. — И от гергиевских булочек! Я же расту! Скоро буду выше тебя!

— О ужас! — засмеялась я, кружась с ним на месте, пока у нас обоих не закружилась голова. — Тогда мне придётся носить каблуки, чтобы дотянуться до тебя и поцеловать!

Маркус наблюдал за этой сценой, прислонившись к дверному косяку. На его лице была та самая, редкая, абсолютно счастливая улыбка, которая стирала все тени с его лица. Георгий, стоявший рядом, смотрел на нас с мягким, одобрительным выражением, будто наблюдал за самым удачным проектом в своей жизни.

— Пап, смотри! Мама меня носит! — крикнул Демид, когда мы остановились, запыхавшиеся и счастливые.

— Вижу, — кивнул Маркус, и его голос звучал тёпло и спокойно. — Значит, мои инвестиции в твоё питание окупаются. Растёт будущий защитник.

Я опустила Демида на пол, но он не отпустил мою руку.

— А теперь пойдём, мама, покажу тебе, где у меня в комнате самое лучшее место для твоего портрета! — он потянул меня за собой, и я послушно пошла, обернувшись, чтобы кивнуть Маркусу.

Он ответил лёгким кивком, и в его глазах я прочитала всё: благодарность, любовь, гордость и то самое тихое, глубокое удовлетворение, которое приходит, когда все части сложного пазла наконец-то встают на свои места.

«Сильная». Да, я была сильной. Не физически, конечно. А той силой, что рождается из любви и принятия. Силой, которая позволяет поднять не только вес ребёнка, но и всю тяжесть его прошлого, его страхов, и нести это вместе с ним, превращая в лёгкость и смех. И я знала, что с ними — с моим мужем и моим сыном — эта сила будет только расти. Чтобы хватило на всё: и на радости, и на будущие испытания, и на то, чтобы однажды, когда-нибудь, подхватить на руки ещё одного маленького человека. Но это было уже в будущем. А пока что я была просто мамой. Сильной мамой. И этого было более чем достаточно для самого счастливого дня в моей жизни.

Демид прилип ко мне, как маленький репейник, уткнувшись лицом мне в бок. Его голос, приглушённый тканью моего платья, прозвучал очень тихо, почти исповедально:

— Я… я боялся, что ты меня не полюбишь. Как папу.

От этих слов в моей груди что-то перевернулось. Я присела, чтобы снова быть с ним на одном уровне, и взяла его лицо в свои ладони.

— Демид, слушай сюда, — сказала я. — Если говорить по большому-большому секрету… — я понизила голос до конспиративного шёпота, — то тебя я даже первее папы полюбила. Ещё с нашего самого первого занятия.

Я хихикнула, глядя, как его глаза расширяются от изумления. Из-за моей спины раздался тихий, фыркающий звук. Я обернулась. Маркус стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. На его лице играла ленивая, довольная улыбка. Он явно помнил тот день. Помнил, как его строгий, неусидчивый сын в итоге уснул на парте, положив голову на руки, пока я читала ему сказку одной рукой водя по тексту, а другой — медленно, успокаивающе поглаживая его по спине. Помнил, как он сам зашёл в учебную и застыл на пороге, увидев эту картину: беспорядок из учебников, спящего ребёнка и меня, сидящую рядом с таким выражением лица, которое не имело ничего общего с профессиональной дистанцией. В тот момент что-то щёлкнуло. И не только у меня.

— Это правда? — прошептал Демид, не веря своему счастью.

— Честное пионерское, — кивнула я. — Ты тогда такой… несчастный и сердитый был. И так старался быть взрослым. А потом уснул, как малыш. И я подумала… какой же ты всё-таки замечательный. И как мне хочется, чтобы ты перестал стараться быть взрослым, когда это не нужно.

— Я и сейчас иногда засыпаю, когда ты читаешь, — смущённо признался он.

— Знаю, — улыбнулась я. — И это моя самая большая победа как… мамы.

Я сказала это слово сознательно, давая ему привыкнуть к нему в новом контексте. Он покраснел, но улыбнулся в ответ, и в его улыбке не осталось и тени былого страха.

Маркус оттолкнулся от косяка и подошёл к нам. Он опустил руку на голову сына.

— Вот видишь, — сказал он своим обычным, слегка насмешливым тоном. — Я тебе всегда говорил, что у тебя есть талант очаровывать женщин. Начинаешь практиковаться рано.

— Пап! — Демид засмущался ещё больше, но засмеялся.

— А теперь, — продолжал Маркус, глядя на меня, — поскольку мама у нас теперь официально принята в штат и даже повышена в должности, предлагаю отметить это событие. Чем, как думаешь, главный церемониймейстер? — он обратился к Демиду.

— Мороженым! — не задумываясь, выпалил тот. — Тройным шоколадным! И пока мы его едим, мама… мама расскажет ещё про то первое занятие!

— Договорились, — улыбнулась я, поднимаясь. — Но только если папа присоединится. И расскажет свою версию событий. Как он стоял в дверях и делал такое лицо…

Маркус фыркнул, но в его глазах светилось согласие. И мы пошли на кухню — уже не просто трое людей, связанных обстоятельствами, а семья. С мамой, папой и сыном, у которых наконец-то появилась общая, самая важная в мире история — история о том, как они нашли друг друга.