Он медленно, будто с огромным усилием, разжал пальцы в моих волосах и опустил руку, но не отпустил меня.

— Вечером, — сказал он твёрдо, и это было уже не предложение, а договорённость. — После того как я проведу воспитательную беседу с моим… чрезмерно успешным учеником. Георгий отвезёт нас. Туда, где никто не побеспокоит.

Он снова поцеловал меня, но теперь коротко, почти по-деловому, как бы ставя печать на своём обещании.

— А сейчас… приведи себя в порядок. И, пожалуйста, собери эти… — он сделал жест в сторону моих волос, и в его глазах снова промелькнула усмешка, — … предательские кудри. А то Демид, не дай бог, увидит и решит, что это следующий этап «обучения». Но… мне они очень нравятся… — сказал Маркус, его голос звучал хрипло от нахлынувших чувств.

Он всё ещё держал мои волосы, как будто боялся отпустить.

Маркус намотал прядь моих длинных кудрявых волос на палец, и это простое действие было невероятно эротичным. Я сглотнула. Воздух в классе снова стал густым, тягучим, наполненным невысказанными обещаниями.

— Мария… — прошептал он, и в этом слове было всё: извинение за вчерашнюю резкость, благодарность за сегодняшнее понимание и что-то новое, тёмное и властное.

— Маркус… — выдохнула я в ответ, уже не сопротивляясь.

Он снова поцеловал меня. На этот раз поцелуй был не таким яростным, но более глубоким, исследующим. Его язык тут же зашёл в мой рот, и я ответила ему, забыв обо всём на свете.

И в этот самый момент дверь с характерным детским стуком распахнулась.

— О-о-о-о! — раздался торжествующий возглас. — Снова слюной обмениваетесь!

Демид стоял на пороге, скорчив забавную рожицу, изображая поцелуй с вытянутыми губами и закатившимися глазами.

Я тут же покраснела до корней волос, которые, кстати, всё ещё были распущены и частично намотаны на палец его отца. Я попыталась отстраниться, но рука Маркуса в моих волосах мягко, но неумолимо удержала меня на месте. Он не отпустил. Он медленно, с убийственным спокойствием, повернул голову к сыну.

— Демид Маркусович, — произнёс он ровным, но таким ледяным тоном, что даже я вздрогнула. — Разве я не просил тебя идти к Георгию?

Демид немного съёжился, но детское любопытство и ощущение, что он «поймал» взрослых на чём-то интересном, перевесило страх.

— Я сходил! Орхидеи полил! А вы тут всё ещё… — он снова скорчил гримасу.

— А мы тут всё ещё, — перебил его Маркус, наконец отпуская мои волосы и разворачиваясь к нему полностью, — обсуждаем взрослые вопросы приватно. И дверь была закрыта не просто так. Что означает закрытая дверь в этом доме?

Демид потупился.

— Что нельзя входить без стука…

— Именно. Следовательно?

— Я нарушил правило… — пробормотал он.

— И поэтому, — продолжил Маркус, уже более мягко, но всё так же не допуская возражений, — ты идёшь в свою комнату и в течение часа размышляешь о важности личных границ и уважении к приватности других. Без гаджетов. Понятно?

— Понятно, — Демид тяжело вздохнул и, бросив на нас последний любопытный взгляд, поплёлся прочь, на этот раз тихо прикрыв за собой дверь.

В наступившей тишине Маркус снова повернулся ко мне. Страсть в его глазах слегка поутихла, сменившись смесью раздражения и какой-то усталой нежности.

— Прости. Воспитание… процесс непрерывный.

— Ничего, — я слабо улыбнулась, начиная снова собирать волосы. — Зато теперь он точно усвоит, что такое «личные границы».

— Надеюсь, — Маркус провёл рукой по лицу. — Но наш… урок, кажется, окончательно сорван. Вечером, Мария. Как договаривались. Без свидетелей.

Он подошёл, поправил сбившуюся прядь у моего виска — жест неожиданно бережный — и вышел из класса, оставив меня одну в учебной комнате с бешено колотящимся сердцем, распущенными волосами и твёрдой уверенностью, что сегодняшний вечер станет новой, решающей главой в этой безумной истории.

Я вышла из класса, всё ещё пытаясь привести в порядок дыхание и мысли, как вдруг услышала сдавленный, заговорщицкий шёпот из-за угла:

— Маша! Маша! Иди сюда!

Это был Демид. Он выглянул из двери своей комнаты, его лицо светилось неподдельным интересом и какой-то торжественной тайной. Он манил меня пальцем. Я предчувствовала новый виток его любопытства, но не в силах отказать ему после всего, что случилось, пошла к нему. Он улыбнулся во всю ширину рта и, схватив меня за руку, затянул в свою комнату, быстро прикрыв дверь.

— Маша! — он выпалил сразу же, без предисловий, его глаза были круглыми от любопытства. — А откуда дети берутся?

Я выпала в осадок. Серьёзно? Прямо сейчас? После всего этого? Воздух словно выкачали из комнаты.

— Надо… надо для этого целоваться? — не унимался он, видя моё ошеломлённое молчание.

Я сидела на краю его кровати, вся красная, как пионерский галстук. Нет, я, конечно, знала, откуда дети берутся. В теории. Но я абсолютно точно не была готова обсуждать механизмы репродукции с восьмилетним сыном Маркуса Давидовича, который только что застал нас за глубоким французским поцелуем. Это был какой-то сюрреалистичный педагогический кошмар.

Я быстро встала и начала нервно расхаживать по комнате, понимая, что мне не сбежать.

— Демид, ну, когда люди… очень сильно любят друг друга… — я начала, молясь, чтобы меня поразило молнией. — Ну, вот. И когда они любят, они потом могут решить завести ребёнка.

Он слушал, внимательно наклонив голову, впитывая каждое слово, как губка.

— Ну, и откуда он появляется, ребёнок-то?

— Ну… э-э-э… из живота, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо.

— Ого! — его глаза расширились от изумления. — Прямо из живота? Из моего?

— Нет! — почти взвизгнула я. — У девочек! У мам!

Я стояла, вся пылающая, отчаянно пытаясь опустить самый щекотливый момент — как, собственно, ребёнок попадает в живот — и молясь всем известным и неизвестным богам, чтобы он не спросил.

— Ага… — протянул он, явно обдумывая. — То есть я… из живота появился?

— Да! — с облегчением выдохнула я, энергично кивая. Слава богу, на этом, кажется, всё…

— Так… а как я в живот-то попал? — спросил он с неподдельной логической дотошностью, разрушая все мои надежды.

Это стало пиком. Я замерла, открыв рот, не в силах издать ни звука. Мой мозг лихорадочно листал все известные мне версии — от капусты и аиста, до научно-популярных, — но ни одна не казалась уместной для этого разговора, здесь и сейчас.

И в этот самый кошмарный момент дверь открылась. На пороге стоял Маркус. Он одним взглядом смерил обстановку: моё багровое от смущения лицо, озадаченную физиономию сына, и, видимо, по волнам паники, исходившим от меня, мгновенно всё понял.

— Демид, — произнёс он с ледяным спокойствием, которое было страшнее крика. — Ты опять допрос устроил?

— Я спрашивал, откуда дети берутся! — честно отрапортовал Демид, совершенно не чувствуя накала атмосферы. — Я понял, что из живота!

Я стояла, не двигаясь, и в моих глазах, должно быть, читалась явная, животная паника: «Спасите! Помогите! Заберите меня отсюда!»

Маркус медленно перевёл взгляд с сына на меня. Его лицо было каменным, но в уголках глаз дёргался крошечный мускул — единственный признак того, что внутри у него бушует ураган из ярости, смущения и, возможно, дикого желания рассмеяться.

— Папа, — продолжил Демид, глядя на отца с надеждой истинного искателя знаний. — Только я не понял… как я в животе оказался? И как… вылез?

Рот Маркуса приоткрылся. Его глаза, казалось, готовы были вывалиться из орбит. Он был абсолютно, тотально, великолепно побеждён. Не адвокатами, не врагами по бизнесу, а простым детским вопросом о фактах жизни.

В комнате повисла тишина, более громкая, чем любой крик.

Тут в комнату, словно ангел-спаситель в безупречном костюме, врывался Георгий. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тень той самой профессиональной, всевидящей осведомлённости. Казалось, он слышал всё, начиная с вопроса «откуда дети» и заканчивая немой паникой в моих глазах.