Я знал! У папы обязательно будет крутой патронус! Маша, видишь? Я же говорил, что он справится!

Он запрыгнул на диван с другой стороны от отца, завершив нашу маленькую, странную, но такую прочную троицу. И глядя на их похожие, озарённые одним азартом лица — одного взрослого, другого ребёнка — я поняла, что магия бывает не только в книгах и VR-очках. Она бывает вот в этом: в смешанном запахе дорогого одеколона и детского печенья, в общем смехе над неудачами, в тихом «получилось», которое значит больше, чем любое «я тебя люблю». Это была магия настоящего. И она была здесь. С ними.

— Демид тебе спать пора, — сказал Маркус — Завтра школа.

Фраза прозвучала мягко, но с той самой, не оставляющей сомнений отцовской интонацией, которая знакома детям во всём мире. Деловое удовлетворение от игровой победы мгновенно сменилось на лице Демида привычной гримасой недовольства.

— Ну па-а-ап, — заныл он, откидываясь на спинку дивана. — Можно ещё чуть-чуть!

— Тебе вставать рано. Уже девять. Пора, — повторил Маркус, и в его голосе уже появилась стальная нить, знак того, что дискуссия окончена. Он посмотрел на часы, и его взгляд на секунду стал отстранённым — вероятно, он сверял расписание сына в своей голове.

Я видела, как плечи Демида поникли. Он был уставшим после дня, полного впечатлений, но расставаться с этим новым, тёплым вечером ему явно не хотелось.

И тогда меня осенило. Я вспомнила тот самый первый вечер, нашу первую сказку, которая стала для него чем-то особенным.

— Демид… — осторожно начала я, глядя то на него, то на Маркуса. — Хочешь, я сказку прочту? Как тогда?

Эффект был мгновенным. Маркус замер. Его взгляд, только что твёрдый и деловой, стал непроницаемым, но я уловила в нём вспышку чего-то сложного — удивления, признательности, может быть, даже лёгкой ревности или грусти. Он молчал, наблюдая.

А Демид буквально подскочил на месте. Вся его вялость и недовольство исчезли, сменившись восторгом.

— Да! — выпалил он, и его глаза загорелись тем самым светом, который я видела в день нашего знакомства. — Тогда я пойду спать! Сразу!

И, не дожидаясь дальнейших уговоров, он схватил меня за руку и потянул за собой к двери, к лестнице, ведущей в его детские покои. Он тянул меня так же решительно, как тащил на игру часами раньше.

Я позволила ему вести себя, бросив на ходу взгляд на Маркуса. Он всё ещё сидел на диване, но теперь его поза изменилась. Он откинулся назад, слегка запрокинув голову, его взгляд был прикован к нам. В его позе и выражении лица читалась глубокая задумчивость, почти отрешённость. Он смотрел, как его сын, обычно такой строптивый и «взрослый» перед сном, с радостью доверяется старой, простой магии сказки на ночь. И как я, ставшая неожиданным источником этой магии, позволяю увести себя.

— Пап, иди ты тоже! — крикнул Демид с порога, обернувшись. — Послушаешь! Маша здорово читает!

Маркус медленно кивнул, словно возвращаясь из далёких мыслей.

— Иду, — сказал он тихо и поднялся с дивана, чтобы последовать за нами вверх по лестнице, в комнату сына, где его ждала не бизнес-отчётность и не виртуальные битвы, а простая, древняя церемония — сказка перед сном. И на этот раз он был не наблюдателем, а приглашённым участником.

Демид, уже в пижаме с супергероями, торжественно вручил мне толстенный том — не про Гарри Поттера, а какую-то другую антологию про магов и волшебников, с пожелтевшими страницами и старинными гравюрами. Сам, как заведённый, прыгнул в свою огромную кровать и укутался по самые уши, смотря на меня горящими глазами полного ожидания.

Я присела не на стул, а прямо на мягкий ковёр у его кровати. Маркус, войдя следом, не стал занимать какое-то формальное положение. Он просто опустился на ковер рядом со мной, прислонившись плечом к той же кровати. Его близость была тёплой, плотной, но ненавязчивой.

И я начала читать. Про древних алхимиков, про волшебников, прячущих города в тумане, про магов, разговаривающих с ветром. Голос мой звучал тихо, размеренно, окрашиваясь интонациями то тревоги, то удивления, как в тот самый первый раз. В комнате царил уютный полумрак, нарушаемый только светом ночника и полоской света из-под двери.

Я чувствовала, как Демид постепенно затихает. Его дыхание становилось ровнее, глубже. Через пятнадцать минут, на самом интересном месте про поиски волшебного источника, оно окончательно перешло в безмятежное детское посапывание. Он уснул, сжимая в руке угол одеяла.

Я замолчала, закрыла книгу. Тишина, наступившая после моего голоса, была особенной — наполненной покоем и выполнением долга.

И тут его рука — широкая, тёплая — накрыла мою, лежащую на коленях. Он не просто взял её. Он поднёс к своим губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Поцелуй был медленным, почти благоговейным, ощутимым каждой клеткой кожи.

— Пойдём, — прошептал он так тихо, что слова почти слились с дыханием. Его губы коснулись моих пальцев. — В кровать.

Он не говорил «спать». Он сказал «в кровать». И в этих двух словах, произнесённых в полной темноте над спящим сыном, было всё: и усталость дня, и благодарность за этот момент, и обещание продолжения той близости, что началась за городом, и просто — потребность быть рядом.

Я смущённо кивнула. Он осторожно помог мне подняться, не издавая ни звука, и мы на цыпочках выскользнули из комнаты Демида, прикрыв за собой дверь.

В коридоре он уже не шёпотом, но всё так же тихо, сказал:

— Моя спальня. Если, конечно, ты не хочешь в ту самую «гостевую».

— Твоя, — так же тихо ответила я, и моя рука сама нашла его руку.

Мы шли по тёмному коридору в его комнату, и это уже не было побегом или неловким пересечением границ.

Его спальня находилась в противоположном крыле дома, вдалеке от комнат Демида и гостевых. Дорога по длинному, тёмному коридору, освещённому лишь ночными светильниками, казалась бесконечной и полной молчаливого ожидания. Он вёл меня за руку, его шаги были бесшумными и уверенными.

Переступив порог, он закрыл за нами тяжёлую дубовую дверь. Тихий, но чёткий щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал в тишине как точка, отсекающая весь внешний мир. Больше не было ни сына, ни слуг, ни обязанностей, ни прошлого. Была только эта комната, полумрак и мы.

Он развернулся ко мне, и в следующее мгновение я уже была прижата спиной к двери. Не грубо, но с такой неумолимой решимостью, что дыхание перехватило. Его губы нашли мои — не спрашивая, не пробуя, а сразу погружаясь в глубокий, жадный поцелуй, в котором чувствовался весь накопившийся за день голод и нетерпение. Его руки, горячие и сильные, жадно заскользили по моему телу: одна вцепилась в мои волосы, откинув голову назад для более глубокого доступа, другая прошлась по боку, по бедру, срывая с меня футболку, которая теперь казалась лишь ненужной преградой.

— Маша, я… — он прошептал моё имя прямо в губы, прерывая поцелуй на полуслове, и в этом обрывочном признании слышалось всё — и страсть, и какая-то почти болезненная интенсивность чувства, и невозможность выразить это словами.

— Маркус… — вырвалось у меня в ответ, когда его губы обожгли мою шею, а пальцы нашли край шорт. Это был не стон удовольствия, а скорее звук полной капитуляции, растворения в этом водовороте, который он снова поднимал вокруг нас.

Он снял с меня всё, что ещё оставалось, прямо там, у двери, в полосе лунного света, падающего из огромного окна. Его собственные вещи слетели с него так же быстро. И когда наша кожа наконец соприкоснулась без всяких преград, он издал низкий, сдавленный звук — смесь облегчения и нового, ещё более острого желания.

— Я не могу… когда ты читаешь ему… смотришь так… — он бормотал обрывочные фразы между поцелуями, которые теперь сыпались на мои плечи, грудь, живот. — Ты делаешь этот дом… живым. Делаешь меня…

Он не договорил. Вместо слов он подхватил меня на руки, и через несколько шагов мы рухнули на огромную кровать. На этот раз не было места нежности или медлительности. Была только насущная, животная потребность соединиться, стереть расстояние, доказать себе и друг другу, что это — не сон, не мираж. Что мы здесь, вместе, и это — наше единственное, неоспоримое «сейчас».