Я положила свою руку на его, лежащую на ручке КПП.

— Маркус, не говори так. Ты дал ему основу. Фундамент. Свою любовь, свою заботу, свою… железную дисциплину, которая, как оказалось, ему очень даже нужна. Ты построил крепость. — Я сжала его пальцы. — А я… я лишь добавила чуточку женской руки. Растопила лёд на окнах, развесила занавески, научила, что в этой крепости можно не только отдавать приказы, но и смеяться, и играть в «Монополию», и пачкать руки в земле. Ты дал стены. А я наполнила их жизнью. Это совместный проект.

Он слушал, глядя прямо перед собой на дорогу, но я видела, как его челюсть напряглась от сдерживаемых эмоций.

— «Чуточку», — повторил он с лёгкой иронией. — Ты превратила казарму в дом, Мария. И не смей это приуменьшать. Я… я наблюдал за ним сегодня. За этой уверенностью. Это не только моя копия. Это… наш сын. У которого теперь есть всё. И я знаю, чья в этом заслуга.

Он повернулся ко мне на секунду, и в его зелёных глазах было столько любви и признательности, что у меня снова перехватило горло.

— Ну, если уж на то пошло, — сказала я, стараясь говорить шутливо, чтобы не расплакаться, — то сегодня его главный дипломатический трюк — это всё-таки твои гены. Я бы так спокойно не смогла. Я бы, наверное, зарделась и начала что-то лепетать.

— А вот это — уже твоё влияние, — парировал он, снова улыбаясь. — Он научился не стесняться своих чувств. Не скрывать, что у него есть мама, которой он гордится. Раньше он бы просто молча стоял и смотрел в пол. А сегодня… сегодня он заявил о тебе. Как о самом главном своём приобретении. И это, поверь, дорогого стоит.

Он вырулил на большую дорогу, и мы поехали домой. К пустому на несколько часов, но уже такому родному дому, где ждал щенок, банка с клубничным вареньем «первого урожая» и наша общая, только что начавшаяся жизнь. Жизнь, в которой у нас был сын, который носил фамилию отца, но в котором всё больше и больше проявлялись черты нашей с Маркусом общей, сложенной из двух половинок, души. И я знала, что мой «вклад» — это не просто занавески и смех. Это право этого мальчика быть просто ребёнком. Быть любимым просто так. И гордиться своей семьёй — такой, какая она есть: неидеальной, сложной, но насквозь своей. И, судя по сегодняшнему утру, урок этот он усвоил на отлично.

Мы вошли в холл, и тишина дома обрушилась на меня сладкой, успокаивающей волной. Шум школы, музыка, детские голоса — всё это осталось за дверью, превратившись в приглушённый гул в ушах. Первое, что я сделала, прислонившись к стене, — скинула изящные, но невыносимые шпильки, на которых героически простояла всю линейку. Ноги с облегчением заныли, но это была приятная боль.

— Боги, как хорошо… без туфель, — простонала я, растопыривая пальцы ног по прохладному паркету.

Из гостиной донёсся смех Маркуса. Он вышел, уже сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки.

— А я предупреждал, — сказал он, подходя ко мне. В его голосе звучало откровенное удовольствие. — Говорил, что можно надеть что-то более практичное. Но нет, кто-то хотела «соответствовать статусу супруги главы компании и матери самого стильного второклассника».

— Маркус! — я притворно надулась. — Это первая моя линейка в школе! Как мамы. Я хотела… постараться для вас. Для него. Чтобы всё было идеально.

Он покачал головой, но в его глазах не было осуждения, только тёплая усмешка. Он подошёл вплотную и, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею.

— И, судя по всему, перестаралась, — констатировал он, неся меня в гостиную. — Ты стояла, как памятник, два часа.

— Но я же не могла уйти! — оправдывалась я, уже смеясь, пока он опускал меня на мягкий диван. — Все смотрели! И Демид… он так гордо на нас оглядывался.

— Он бы гордился тобой, даже если бы ты была в тапочках и спортивном костюме, — сказал Маркус, устраиваясь рядом и закидывая мои ноги себе на колени. Его большие, тёплые руки обхватили мои ступни и начали медленно, методично разминать. — Ты его мама. Это главное.

От его массажа по ногам разлилась приятная, расслабляющая теплота. Я откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза.

— Знаю… — вздохнула я. — Просто… хотелось, чтобы у него всё было «как у людей». С красивой мамой на линейке.

— У него теперь всё есть, — поправил он, его пальцы нашли особенно болезненную точку на своде стопы, и я застонала. — И красивая мама у него уже была, даже когда она сидела с ним в пижаме и разбирала дроби в десять вечера. Сегодня просто… публичное подтверждение.

Он говорил так просто, так уверенно, что все мои переживания по поводу «идеальности» показались смешными. Публичное подтверждение. Да. Сегодня я была не просто Машей в доме Маркуса Давидовича. Я была Марией Беловой. Мамой Демида. И все это видели. И приняли. Даже Алла Петровна с её похлопывающими ресницами.

— Спасибо, — прошептала я, открыв глаза и глядя на него.

— За что? — он приподнял бровь, не прекращая массаж.

— За то, что носишь. И за то, что напоминаешь, что я уже достаточно хороша. Даже без шпилек.

— Особенно без шпилек, — парировал он, и его губы тронула улыбка. — Теперь отдыхай. Пока наш стильный второклассник грызёт гранит науки, у нас есть пара часов тишины. И, я думаю, тебе нужен отдых. Для следующего подвига. Например, для родительского собрания через месяц.

Я застонала уже по-настоящему, и он рассмеялся. Но смех его был тихим, домашним, таким, который звучал только здесь, в наших стенах. И я понимала, что готова на любые линейки, любые собрания и любые каблуки, если в конце дня меня ждёт вот это: диван, его руки на моих уставших ногах и это чувство абсолютной, непоколебимой правильности всего, что случилось. Даже самого безумного.

Я прилегла на диван, подложив под голову декоративную подушку, просто чтобы «на минуточку» закрыть глаза. Тяжесть в ногах, тепло от его рук, тишина и покой — всё это сработало как мощное снотворное. Сознание уплыло почти мгновенно, в сладкую, тёмную пустоту без снов.

Я проснулась от внутреннего толчка — резкого, панического. Сознание пронзила одна мысль: «Демид! Школа! Забрать!»

Я подскочила с дивана так резко, что у меня закружилась голова. Сердце колотилось где-то в горле.

— Маркус! Георгий! Который час⁈ Надо за Демидом! — выпалила я, метаясь взглядом по комнате.

Маркус сидел в том же кресле напротив, с ноутбуком на коленях. Он поднял на меня спокойный взгляд.

— Маш, тише. Ещё час. У них продлёнка сегодня, помнишь? Ты так внезапно уснула… Я тебя не стал будить.

От его спокойного тона паника медленно отступила, уступая место смущению и остаточной слабости. Я опустилась обратно на диван, проводя рукой по лицу.

— Боже… да, я сама не поняла… Устала, видимо, — пробормотала я, чувствуя, как щёки горят. — Извини, что забеспокоила.

Он отложил ноутбук, подошёл и сел рядом, обняв меня за плечи.

— Ничего страшного. Это хороший знак.

— Какой же это хороший знак — вырубиться посреди дня? — фыркнула я, всё ещё чувствуя себя неловко.

— Знак, что ты наконец-то расслабилась. Доверилась. Позволила себе просто устать и не контролировать каждую секунду. Раньше ты бы так не смогла. Даже во сне бы прислушивалась, не пора ли вскакивать по тревоге.

Его слова заставили меня задуматься. Он был прав. Раньше, в первые месяцы здесь, мой сон был чутким, поверхностным. Я просыпалась от каждого шороха, всегда настороже. А сейчас… сейчас я отключилась так глубоко и так доверчиво, как ребёнок. В своём доме. Рядом со своим мужем.

— Наверное… — согласилась я, прислоняясь к его плечу. — Просто… так много всего произошло. Свадьба, документы, школа… Организм, видимо, сдал.

— Организму нужен режим, — деловито сказал Маркус, но в его голосе не было упрёка. — И мы его наладим. А сейчас… — он посмотрел на часы, — у нас есть ещё час тишины. Хочешь чаю? Или просто полежим?

— Давай полежим, — прошептала я, снова устраиваясь поудобнее, на этот раз уже сознательно. Он лёг рядом, и я прижалась к нему, чувствуя ровный ритм его сердца.