И тут мне пришла в голову мысль:

— А в какие сроки я должна оплатить налог?

— Ну обычно в три месяца, но я могу вам дать больше времени, — вдруг прозвучало от барона.

— Дайте мне год, — сказала я. А что? Наглость — второе счастье!

Барон даже закашлялся:

— Вы серьёзно?

Я кивнула.

— Год я вам дать не могу, — сказал барон, — но полгода у вас будет.

А я подумала, что полгода лучше, чем три месяца, и согласилась.

Вышла я от барона воодушевлённая. В коридоре меня дожидался герр Бреннер. Увидев меня, он заулыбался, сияя словно новогодняя ёлка.

И вроде всё начало налаживаться, но вернувшись домой, и распрощавшись с герром Бреннером на пороге этого самого дома, я обнаружила гостью, которая себя гостьей явно не считала.

Когда я вернулась из ратуши, уставшая, даже немного злая, да и в голове был полная мешанина из «бургомистров», «юридических ограничений», флирта, и непонятных взглядов.

Распрощаться с герром Бреннером тоже было непросто, потому что у него явно были планы напросится ко мне ещё и на ужин, а судя по его взглядам, ужин мог плавно перейти в завтрак, но у меня были другие планы.

Я хотела, наконец-то, залезть в подвал, найти тайник, и обнаружить там мешочек с монетами, и хотя бы на некоторое время ощутить себя не бедной вдовой с непонятными перспективами, а женщиной с капиталом, которая сможет сразу заплатить налог и начать своё дело. Но не тут-то было.

Я открыла дверь, и сразу услышала:

— Ах, бедная Хелен, дитя моё.

Я удивилась, потому что дверь была заперта, а толстая, с хитрым лицом женщина почему-то нашлась внутри.

Пока я в некотором оцепенении стояла на пороге, пытаясь осмыслить, как она сюда попала, женщина продолжила, но тон у неё постепенно менялся, становясь всё более жёстким:

— … наконец-то ты пришла. Я тут жду уже битый час, где ты шляешься!

И я вдруг поняла, что знаю этот голос. Такая вечная обида, манипуляция чувства вины, упакованная в заботу. Мачеха Хелен пожаловала, фрау Сабина Штайнер.

— Фрау Штайнер, — выговорила я холодно, и демонстративно поправила юбку, — неожиданно. Как вы сюда попали?

— Ах, глупенькая! — фыркнула мачеха, игнорируя мой вопрос, — ну как же неожиданно? После такого ужаса, что с тобой случился, я не могла не прийти. Ты же теперь одна, и нужно всё устроить.

Пока фрау Штайнер говорила, она ходила по помещению кнейпе и заглядывала во все шкафы. Зашла за барную стойку и, выглядывая оттуда, продолжила:

— Во-первых, похороны, потом сразу надо думать о новом муже. Такого, конечно, как герр Мюллер нам уже не найти да и ты уже не такая свежая, а ещё и вдова бездетная.

Фрау Штайнер наклонилась куда-то под стойку, и её голос стал каким-то утробным:

— А если здесь не найдём никого, то можно будет продать<strong> </strong>эту кнейпе, и переехать в другой город.

Говорила мачеха Хелен это тоном, как дело решённое, видимо, Хелен с ней никогда не спорила.

— Подождите, — сказала я.

Она продолжала так, как будто не услышала, что я сказала:

— А почему ты не в чёрном платье? И без чепца? И где ты была?

— Хватит! — крикнула я.

Мачеха удивлённо замолчала, посмотрела на меня, как будто я вдруг заговорила на латыни. Я же вдруг почувствовала, как в груди раздувается гнев, и даже представила себя чайником со свистком, ещё чуть-чуть и крышку сорвёт.

— Фрау Штайнер, я буду решать всё сама, — произнесла я медленно. — С кем говорить, с кем не говорить, кого пускать в свой дом. И что делать с кнейпе, которая, между прочим, моя.

— Но, дитя моё… — начала она с тем самым голосом, который раньше заставлял Хелен сжиматься от неминуемого наказания.

— Я всё сказала, — отрезала я, — а теперь, попрошу вас покинуть мой дом.

Фрау Штайнер вылезла из-за стойки и, уперев руки в боки, двинулась на меня. Хотя я и не была тростиночкой, мы с мачехой Хелен явно были в разных весовых категориях, и я отступила на шаг.

Но у меня было преимущество, я была моложе и шустрее, поэтому я отступила ещё на шаг и оказалась у камина.

Фрау Штайнер явно проводила «психическую атаку», она продолжала молча надвигаться на меня. Наконец я краем глаза увидела то, ради чего я и отступала, кочергу. Тяжёлую чугунную кочергу. Её-то я и схватила.

— Ещё шаг, — сказала я, — и я вас ударю.

Фрай Штайнер сразу же остановилась.

— Ты что, Хелен, помутилась рассудком? — вдруг заголосила она.

И мне это не понравилось, кто здесь их знает, сдаст меня в дурной дом, и я оттуда уже не выберусь.

— Нет, фрау Штайнер, с рассудком у меня наоборот всё в порядке.

И сказав это я сделал шаг вперед, и, фрау Штайнер отступила.

— Один раз вы меня уже продали… чудовищу, которое избивало меня чуть ли не до смерти, второй раз у вас этот номер не пройдёт! — произнесла я и снова сделала шаг вперёд, покачивая кочергой.

И фрау Штайнер снова отступила.

В зале кнейпы воцарилась тишина. Было слышно, как отсчитывают время часы, да где-то капает вода.

Мачеха досадливо поджала губы.

— Ты стала дерзкой, раньше ты такой не была.

— Учитель был хороший, — сказала я.

— Ладно, после похорон поговорим, — неожиданно сдалась фрау Штайнер и пошла наверх.

— Вы куда собрались? — крикнула я ей.

Она развернулась, уже стоя на лестнице:

— Ты же не думаешь, что я брошу тебя одну со всеми хлопотами? Я остаюсь, а тебе следовало бы быть благодарной.

Я подумала, что, если она сейчас завернёт в сторону моей комнаты, то повторит судьбу герра Мюллера. Но, к моему удивлению, мачеха Хелен направилась в одну из пустующих комнат.

— Принеси мне матрасы и ведро, — бросила она.

Матрасы я знала где, а вот про ведро, сколько ни пыталась вспомнить, так и не вспомнила, зато я вспомнила про «ночную вазу», и отнесла её мачехе, подозревая, что завтра мне придётся выносить этот горшок. И это надо было сразу обозначить.

Занесла матрасы, и строго сказала:

— Вы мне, фрау Штайнер более никто. Выгонять вас сейчас на ночь глядя, конечно не стану, но и прислуживать вам тоже.

— Что даже тарелку каши не дашь? — с вызовом спросила мачеха.

— Кашу дам, но не позволю за моей спиной строить планы. Понятно?

Фрау Штайнер промолчала, видимо, ей тоже надо привыкнуть к такой вот новой Хелен.

Я приготовила кашу, относить не стала, позвала её вниз. Во время нехитрого ужина мачеха попыталась снова заискивающе начать что-то типа «дитя моё», но я её перебила, «мягко» попросила заткнуться.

А когда мы заканчивали, в дверь вдруг грубо постучали. На улице уже смеркалось, обычно в такое время порядочные горожане уже спят в своих кроватках. Мыс мачехой переглянулись и я, взяв руки кочергу, пошла к дверям.

— Кто там? — я попыталась сказать низким голосом, но на слове там, голос подозрительно дрогнул, и я «дала петуха».

А вот из-за двери довольно громко и без всяких «петухов» прозвучало.

— Открывай!

И вслед за этим последовал удар по двери, и судя по силе удара, он был сделан какой-то кувалдой. Я внимательно осмотрела дверь, выглядела она крепкой, но ведь были ещё и окна, и мне бы очень не хотелось, чтобы их разбили. Было у меня стойкое ощущение, что стекло в этом времени стоит очень дорого.

Я оглянулась на мачеху:

— Ну что, фрау Штайнер, откроем? — спросила я.

Она испуганно переспросила:

— А кто это может быть?

— Не откроем, не узнаем, — пожала я плечами.

Внутри меня почему-то зрела уверенность, что я со всем справлюсь. Я покрепче сжала кочергу в руке и открыла дверь.

За дверью стоял огромный мужик. Он как раз поднял руку, намереваясь ещё раз ударить по двери устрашающим кулаком.

Мне вдруг показалось, что я была слишком самонадеянной. И от неожиданности, и страха я рявкнула, причём уже безо всяких «петухов»:

— Что надо?! — и угрожающе покачала кочергой.