— Как вы себя чувствуете? — спросила я барона.

— Я совершенно счастлив, — сказал этот «удареный».

И я поняла, что пока ещё мозги у барона на место не встали. Потому что он сказал:

— Я вернусь вечером.

Но у меня с головой было всё в порядке, хотя я и чувствовала, как розовый туман пытается заполнить мою «бедовую голову», но превозмогая это, я выдохнула:

— Лучше утром.

Барон вышел из моей спальни, а я сначала не хотела идти его провожать, мне не хотелось снова видеть странный взгляд госпожи баронессы.

Но пришлось выходить, потому что снизу шёл запах сгоревшего масла.

Я всплеснула руками, конечно, я же поставила сковороду и забыла про неё, Я благодарно взглянула на фрау Улиту, которая по всей видимости и спасла мой гастхоф от пожара.

— Антон, — в голосе баронессы сквозили истеричные нотки, — ты жив!

— Мама, конечно, я жив, просто небольшое сотрясение, — улыбнулся барон.

— Пойдём скорее отсюда, я уже вся пропахла этой гадостью, — баронесса так и не смотрела на меня.

Барон обернулся и, улыбнувшись, сказал:

— Фрау Мюллер, благодарю вас за заботу.

А я ничего не могла с собой поделать, мои губы сами расплывались в улыбке.

Я снова поймала на себе взгляд господина графа, лицо которого оставалось бесстрастным, но в глазах было какое-то странное выражение. Как будто вопрос…

Но, прежде чем уйти, барон спросил графа:

— Эрик, а что там с Грубером?

— Его увезли в столицу, — ответил граф.

И мне захотелось затанцевать, неужели наконец-то мои мучения с этим человеком закончатся.

Но граф вдруг добавил:

— Похищение человека — это серьёзное преступление, но вы всё сделали так, что доказать причастность герра Грубера к этому будет сложно.

— Почему? — возмутился барон.

— Сколько у вас есть свидетелей? — спросил граф, посмотрел на меня, — тех, кто видел, что Грубер участвовал в похищении.

Барон обернулся на меня, и я сказала:

— Я видела, он мне угрожал.

Граф поджал губы:

— Ваше слово против его.

Я беспомощно посмотрела на барона.

— Не волнуйся, Хелен, — вдруг без всяких фрау сказа он, — этот Грубер больше к тебе не подойдёт. Я знаю, что делать.

— Антон, — голос баронессы был слабым, она прикрывала нос платочком и вообще всячески выражала желание покинуть помещение, — прошу тебя.

Барон кивнул мне, попрощался с фрау Хофер, и они вышли из гастхофа.

А вскоре пришла племянница фрау Улиты, Веста, и мы стали готовиться к открытию, иначе я прогорю, и герру Груберу даже пугать меня не придётся, продадут мой гастхоф за долги.

А перед самым открытием в дверь постучали, Веста открыла дверь, там стоял человек в форме и строгим голосом спросил, глядя на Весту:

— Фрау Мюллер?

Веста замерла и растерянно на меня оглянулась. У меня руки были в муке, так что пришлось вытирать их влажной салфеткой и выходить.

Я подошла к двери и не менее строгим голосом спросила:

— Вы по какому вопросу?

Но человек в форме не растерялся:

— Вам послание, — сказал он. — Получите и отметьте, что я вам его доставил.

И вытащил из большой кожаной сумки свиток.

Я таких больших свитков здесь ещё не видела. А учитывая, что мужчина был в форме, осторожно спросила:

— А вы не знаете, что там?

Мужчина потянул носом.

И тут сразу включилась моя поварская интуиция.

— Есть хотите? — уточнила я.

Он снова повёл носом:

— Не откажусь, фрау. Я тут помню, кнейпе была…

— Ну, сейчас кнейпы нет, — сказала я, — потому как муж мой скончался, и мне как вдове разрешили открыть гастхоф.

— Вывеска у вас больно красивая, — вдруг сказал мужчина. — У вас дорого, наверное?

— Мы сейчас готовимся к открытию, — ответила я. — Уж тарелочку супа я вам просто так налью.

— Супа? — недоверчиво произнёс мужчина и снова принюхался.

Я поняла, в чём дело. Пахло-то мясом, а я про суп.

— Да вы не волнуйтесь, — пояснила я. — Это я его так называю. Это наше фирменное блюдо — суп-гуляш называется.

— Суп-гуляш? — вдруг восхищённо произнёс мужчина в форме. — Да! А я вот уже слышал об этом. В столице, правда, такого не найдёшь, но люди, кто через ваш-то городок проезжали, сказывали, что у вас здесь очень вкусный суп-гуляш готовят.

— Вот как раз и попробуете, — сказала я.

— А ещё слышал, что вы его как-то в хлебе, что ли, вы даёте…

— Хотите я и вам в хлебе дам? — улыбнулась я тому, что слухи уже распространяются.

— Конечно, хочу! — кивнул он.

В общем, усадила я этого «почтальона», налила ему супчику в буханочке, как для своих дровосеков делала. Свиток так и положила пока на стол, не открывала.

«А то кто его знает, — подумала я, — вдруг там приглашение … на каторгу. Может, мне уже вещи собирать надо и бежать…»

Вообще мне нравилось смотреть, как другие едят. Я и села напротив мужчины, смотрю, как наворачивает, думаю: «Не хватит ему супа». Пошла, отрезала ему ещё пирога.

Через некоторое время поняла, что переборщила, теперь он смотрел на меня влюблёнными глазами. Веста тихо посмеивалась, прижимая кулачок ко рту, стоя на кухне.

— Как вас зовут-то, вы сказали? — спросила я.

— Ханс меня зовут, — ответил он.

— Ну что, герр Ханс, — продолжила я, не став уже спрашивать у него фамилию, — понравился вам суп-гуляш?

— О-о! — выдохнул он. — Знатный суп! Я такого и правда ещё нигде не видал. Расскажу всем теперь, что и мне посчастливилось побывать в знаменитом «Золотом льве» и поесть суп-гуляш.

— Так уж и в знаменитом, — улыбнулась я.

— Ну раз в столице про вас говорят, значит, уже знаменитый, — развёл руками герр Ханс и сыто улыбнулся.

— А что в этом свитке? — осторожно спросила я.

— О, да вы не волнуйтесь, фрау! — сказал мужчина. — Так это же вам приглашение официальное, с конкурса. Вы же подавали на конкурс?

— Да… — ответила я, и вдруг тепло разлилось у меня в груди. Точно! Они же сказали, что если заявку мою примут, то на конкурс меня пригласят. Потому что многие подают разные блюда, но не все заявки доходят до столичного конкурса.

— Ну так вот! — довольно произнёс мужчина, видя, что я обрадовалась. — Ждут вас, значит. Может, вам помочь прочитать, фрау?

А я так волновалась, что решила: «А пусть прочитает».

Герр Ханс вытер руки тряпочной салфеткой, развернул свиток и уже собрался читать, как взгляд его метнулся в сторону барной стойки.

— Только… что-то в горле пересохло, фрау… — смущённо произнёс он.

Я улыбнулась:

— Это не проблема. Сейчас решим.

Пошла в погреб, выкатила оттуда небольшой бочонок, подумала, что всё равно вечером открывать, нацедила ему пенного.

Мужчина отхлебнул сразу полкружки, снова протёр руки, рот, потом чинно развернул свиток и зачитал мне всё как положено, и про конкурс, и про условия. Даже прочитал, что блюдо не должно было быть ранее нигде приготовленным и никем попробованным. То есть первыми это блюдо пробуют только члены жюри. Если будет обнаружено, что блюдо уже было приготовлено и попробовано, то с конкурса участник снимается.

Герр Ханс встревоженно взглянул на меня:

— Я же надеюсь, вы не суп-гуляш на конкурс собирались нести?

— Нет, — улыбнулась я, — хотя он бы, конечно, явно выиграл конкурс.

— Да, — кивнул мужчина, — это однозначно. — И добавил: — Если у вас и другие блюда будут такие же необычные и вкусные, я уверен, фрау, вас ждёт успех.

— Спасибо, герр Ханс, — поблагодарила я и полезла в карман искать какую-нибудь мелкую монетку.

Но мужчина остановил меня:

— Нет, фрау, спасибо вам, вы меня знатно накормили. Я теперь поклонник вашего таланта. Обязательно приду поддержать вас на конкурсе.

Так утро, начавшееся с недовольных лиц баронессы и графа, плавно переходило в приятный день. Я ещё раз посмотрела на свиток и поняла, что не подготовилась к конкурсу. Ну, то есть подготовилась. Я знала, что буду готовить. Я собиралась приготовить шницель, простите меня, австрийские повара будущего, но австрийский шницель первыми попробует жюри города Лицен. А на десерт я собиралась готовить торт «Захер», и у меня теперь даже были какао-бобы.