И я сто раз вознесла молитву всем богам, которые послали мне таких соседей: как Фриц и Улита, потому что Фриц с ловкостью профессионального полицейского раздвинул толпу и просто вытащил оттуда несколько помятого представителя жюри.

Который, увидев меня в моём необычном бело-розовом облике, застыл и словно завороженный смотрел на то, что я делаю, забыв даже отметить что-то у себя в папке. Так он и стоял, пока сзади не стали раздаваться возмущённые крики:

— Ну чего встал! Не видно же ничего! Давай уже, проходи!

После чего он отмер и, наконец-то, что-то записав, попытался уйти обратно. Под строгим взглядом Фрица толпа расступилась, образовав небольшой проход, куда представитель жюри и просочился.

Когда все шницели были нажарены, несколько, по числу главных членов жюри, я разложила по тарелкам и украсила свежими листьями салата, в качестве гарнира добавила гороховое пюре. По вкусу на мой взгляд оно было наиболее близко к картофельному, и очень хорошо сочеталось со шницелем.

В жюри я сразу заметила знакомые лица. Баронесса сидела в первом ряду, строгая, с высокомерным выражением лица. Рядом с ней главный повар замка, герр Ганс, который заметив, что я смотрю, неожиданно мне подмигнул. Ещё она дама, полная и улыбчивая. И ещё один господин, который в жюри «съедобного» конкурса смотрелся весьма странно, потому что был очень худ, и вообще выглядел как человек, который ничего не ест, а от вида еды его подташнивает.

Моего барона не было ни среди зрителей, ни среди жюри. Я почувствовала, как внутри всё сжалось от досады.

«Обещал же прийти поддержать», — подумала я, но тут же прогнала эту мысль, сейчас не время расстраиваться, еду надо готовить с хорошим настроением, и с приятными мыслями, иначе еда получается не вкусной и не здоровой. Значит сейчас у меня есть только шницель, и больше никаких проблем или расстройств.

Каждый член жюри сам выбрал себе с чего начать, мой шницель достался худому господину, и я слегка приуныла.

Он со скучающим выражением лица, отрезал кусочек шницеля, повертел его на вилке, я затаила дыхание, ожидая, когда же он наконец, положит его в рот.

Но худой господин, по всей видимости имел пристрастие к театру, потому что он стал нюхать и рассматривать кусочек на свет.

И тут это надоело герру Гансу, который не поленился встать, подойти к худому господину и попытался забрать у него тарелку со шницелем.

Но здесь худой господин проявил чудеса реакции, он схватился за тарелку, успев, каким-то невообразимым образом зажевать только что болтавшийся на вилке кусочек шницеля. Всё это происходило в тишине, и вдруг из толпы, которая была за нашими спинами, потому как все участники стояли перед столами жюри, раздалось:

— Давай, отбери у него!

Худой господин встал и возмущённо сказал:

— Позвольте!

— Вы будете доедать? — неожиданно миролюбиво произнёс Ганс.

— Конечно! — всё с таким же неподдельным возмущением произнёс худой господин.

И герр Ганс, снова незаметно мне подмигнув, сел обратно рядом с баронессой.

В общем, когда худой господин отрезал себе следующий кусочек, он уже не рассусоливал, а сразу начал жевать.

Вдруг глаза его расширились, он посмотрел на шницель, и у меня чуть было не остановилось сердце.

Но худой господин отрезал ещё кусочек, потом заел его гороховым пюре, потом ещё, а когда он съел весь шницель, он встал и крикнул:

— Великолепно! Это лучшее, что я когда-либо ел!

Оказалось, что худой господин — это королевский повар, и его мнение для победы на конкурсе решающее.

Остатки шницеля раздали тем членам жюри, которые высказали желание попробовать, среди них была и полная дама, и баронесса, и конечно же, герр Ганс.

Но и зрителям немного досталось, по маленькому кусочку.

Уставшие, но счастливые, мы вернулись в столичный гастхоф, где остановились, там и поужинали.

Хозяйка сдержала слово, и после того, как все посетители, которых, к моей радости, было немного, в основном те, кто снимал здесь комнаты, разошлись, мне отдали ключ от кухни и разрешили занимать её «хоть всю ночь».

Оказалось, что хозяйка тоже была на площади и видела мой триумф.

Но для полной победы, мне нужно было поразить всех ещё и десертом.

Коржи для торта я привезла с собой, теперь торт следовало доделать, промазать джемом, собрать коржи в торт, приготовить шоколадную глазурь и залить ей торт, после чего поставить в холодное место. Я надеялась, что нескольких часов хватит, чтобы торт настоялся. Какао я собиралась сварить утром, чтобы горячим отнести его на конкурс.

Когда всё было готово, я убрала торт в холодное место, погребок находился прямо на кухне, поэтому я просто заперла дверь и уже собиралась идти спать, день был длинный и тяжёлый, хотя и радостный.

И я уже почти поднялась к себе в комнату, когда меня окликнули.

И я уже почти поднялась к себе в комнату, когда меня окликнули.

— Лукас? — удивлённо воскликнула я. Лукаса тоже не было на конкурсе. Во всяком случае, я его там не видела.

Лукас стоял и улыбался, красивый, ухоженный, в своей вечной самоуверенной манере.

— Хелен, — сказал он, — а что ты удивляешься, я же знал, что ты сегодня будешь на конкурсе, вот и приехал. Весь город говорит о твоём шницеле. Поздравляю!

— Но как ты узнал, где я остановилась? — спросила я.

— Спросил у Рами, конечно, — всё так же широко улыбаясь ответил Лукас, и добавил, — ты была так увлечена приготовлением блюда, что даже не заметила, как я подошёл.

— Спасибо за поздравление, Лукас, — я устало улыбнулась, — но я очень устала, а завтра рано вставать и надо быть в готовой ко второй части конкурса, поэтому я вынуждена попрощаться.

— Конечно, Хелен, я понимаю, — Лукас шагнул ближе, — но я пришёл не только затем, чтобы поздравить тебя.

Я с удивлением смотрела на неожиданно смутившегося Лукаса, это было весьма необычное зрелище.

Лукас шагнул ещё ближе, настолько, что почувствовала его дыхание:

— Хелен, будь моей женой.

Слова его прозвучали так неожиданно, что я растерялась. Это что вот так вот, среди ночи. Припёрся, без цветов, красивый такой и «будь моей женой».

Вот же самоуверенный красавчик!

Лукас начал наклоняться ко мне, явно собираясь завершить своё предложение поцелуем, но я отклонилась и выставила вперёд руку, в которую он упёрся своей широкой грудью.

— Лукас, — мягко начала я.

Лицо красавчика вдруг окаменело, и я поняла, что сейчас будет скандал. Но мне не хотелось перед конкурсом переживать, и я быстро сказала:

— Лукас, завтра для меня важный день, дай мне время подумать и после конкурса я дам тебе ответ.

— Хелен, — мрачно сказал Лукас, — он не женится на тебе, он тебя опозорит, и тебя выкинут из города. Уже все болтают, что ты прелюбодействуешь с бароном.

Я удивлённо посмотрела на Лукаса, и вздохнула:

— А что же ты тогда ко мне пришёл с предложением, если я такая плохая?

— Я не верю тому, что говорят, но то, что ты мне отказываешь, подтверждает слухи.

— Ничего это не подтверждает, Лукас, — холодно сказала я, не желая больше продолжать этот разговор.

И я отвернулась, чтобы подняться на жилой этаж.

— Хелен? — снова донеслось от Лукаса.

— Всё после конкурса, Лукас, — сказала я, — иди спать, доброй ночи.

Закрывшись в комнате, где уже сладко посапывала Веста, с которой мы разделили одну комнату на двоих, поселив Фрица и Рами в соседней, я лежала, стараясь заснуть и разные мысли бродили у меня в голове.

И то, что уже в городе про меня болтают, неприятно, конечно, но куда же без «злых языков», «доброжелатели» они везде найдутся. А не заметить барона, каждое утро с букетом наперевес около моего гастхофа, конечно было трудно.

Но и слова Лукаса о том, что барон «не женится» тоже разъедали мне душу. Мне, женщине из двадцать первого века сложно было представить ту пропасть, которая разделяла сословия здесь. И хотя умом я понимала, что Лукас прав, но «восторженная» девочка во мне верила в то, что любовь способна «и не на такие чудеса».