Пришёл герр Лукас, как всегда красив, статен и с улыбкой.

— Так, что я вижу? Снова преступление в нашем городе, и снова в кнейпе герра Мюллера, — он огляделся, — которая теперь называется… Постойте-ка.

Он вышел, а вернувшись, сказал:

— Вывески-то у вас теперь нет.

И я заплакала ещё больше. Оказалось, что вывеску тоже сбили и растоптали. Голова льва не уцелела, деревяшки валялись на улице рядом с кнейпе.

Герр Лукас повернулся, посмотрел на мужчину и, похоже, узнал его.

— Ага, — сказал он. — Кажется, я знаю, откуда ноги растут, — загадочно произнёс он.

Он подошёл ко мне, присел на корточки, его лицо оказалось вровень с моим, взял меня за руку:

— Ну-ну, фрау Хелен, не расстраивайтесь. Мне ваши слёзы ранят сердце, сейчас я всё устрою. Я заберу задержанного, и те, кто это устроил, получат по заслугам.

И мне действительно стало спокойнее от его уверенного голоса и тёплых рук.

Герр Лукас увёл «задержанного».

Фрау Улита с Фрицем помогли мне всё прибрать. Конечно, я ничего приготовить не успела, да и настроения не было. Но, по совету фрау Улиты, отвезла на рынок продукты, хотя бы какие-то деньги вернула назад.

Мне ещё повезло, что эти уроды до кладовых не добрались. А вот дорогущую красивую витрину для сладостей разбили, и как только я о ней вспоминала, так сразу снова выступали слёзы.

Герр Лукас весь день так и не появлялся. А ближе к вечеру, когда мне уже и окна заделали пока временными полотняными занавесками, и замок на двери починили, и ставни на окна поставили, а я сидела и размышляла, как буду спать в доме, который больше не казался мне «крепостью», в дверь постучали.

Открыв, я увидела герра Лукаса. И по его не очень весёлому лицу поняла — новостей хороших нет.

— Ну не плачь, пожалуйста, Хелен, — сказал Лукас, увидев моё расстроенное лицо.

Я даже не сразу заметила, что он перешёл на «ты» и назвал меня просто по имени.

— Это ведь герр Грубер? — спросила я.

Лукас кивнул:

— Тот человек, которого… тебе удалось задержать, это один из его людей.

Потом Лукас добавил, покосившись на кочергу:

— Из Пухена герра Грубера отпустили, он договорился с твоей мачехой, и она забрала заявление.

Он замолчал.

А я грустно спросила:

— Но герру Груберу, наверное, и теперь ничего не будет?

— К сожалению, нет, — ответил Лукас. — Сам он в это время спал дома, поэтому, как он утверждает, ничего не знает и никакого отношения к этому не имеет.

— А тот, кого задержали? — спросила я.

— Молчит. Всю вину берёт на себя, сказал, что пришёл на открытие, еды не было, он разозлился… и не помнит, почему сломал мебель, — мрачно пояснил Лукас.

— Его тоже что ли отпустят? — возмущённо воскликнула я.

— Ну… — замялся Лукас, — скорее всего, ему назначат штраф, Хелен…

И мне стало так обидно, что я зарыдала ещё сильнее.

Вскоре я почувствовала на своих плечах тёплые руки, потом моего лба коснулись мягкие губы.

Лукас осторожно сцеловывал слезинки с моих щёк. Потом его губы накрыли мои, сначала осторожно, потом…

Наш поцелуй был солёным, со вкусом слёз. И вдруг я ощутила чей-то взгляд.

В голове мелькнула мысль: «Боже, что я делаю?»

Я отстранилась и, повернув голову, в проёме удаляющуюся спину барона Антона фон Вальдека.

Я заметила, что Лукас тоже посмотрел вслед уходящему барону, и мне это не понравилось.

Я была благодарна Лукасу за поддержку, и целовался он отлично, но на самом деле он просто попал в момент моей слабости, когда я очень нуждалась в поддержке. И я была ему благодарна, но мне стало неприятно потому, что возникло такое ощущение, будто меня застолбили.

Было ощущение некоей театральности, как будто всё это было сделано специально.

Но, возможно, я всё ещё продолжаю рассуждать с колокольни Елены Сергеевны.

— Лукас, отпусти, — сказала я и отстранилась.

Лицо Лукаса выражало недоумение, мол, «всё же было хорошо», но он не стал меня удерживать.

— Прости, Лукас, — сказала я, — я что-то расклеилась, — и добавила:

— Лукас, мне даже не столько жалко денег, вложенных в это, сколько обидно то, что некому меня защитить. Получается, что, что бы герр Грубер ни сделал, ему всё сходит с рук.

Я сложила руки на груди и посмотрела на представителя закона.

— Я обещаю тебе, Хелен, — твёрдо произнёс Лукас, — я с ним разберусь. Я точно знаю, что у него в трактире занимаются тёмными делишками. Но всё это время ему действительно удавалось избегать проблем с законом.

Но теперь-то он зарвался, абсолютно точно.

— Я надеюсь, Лукас, — устало кивнула я. — А сейчас… я бы хотела отдохнуть.

Сегодня Лукас ушёл голодным, с явным сожалением, посмотрев и на меня, и в сторону кухни, но у меня действительно не было настроения даже готовить. Такое за всю жизнь бывало, может быть, пару раз. Но я точно знала, что не опущу руки, не в моём это характере. Мне просто нужно было это пережить.

А утром меня снова разбудил какой-то странный стук и грохот.

Я подумала: «Ну, они что, совсем озверели?! Пришли доломать всё, что осталось?»

Я снова, взяв в руку кочергу, распахнула дверь и вылетела на лестницу с криком:

— А ну пошли, гады!

Последнее слово я проглотила, потому что мне открылась совершенно невообразимая картина: в моей таверне… вставляли стёкла!

— Ой, — только и сказала я, глядя на испуганные лица работающих мужчин.

— Ой-ой, — откликнулись они, глядя на растрёпанную и полуодетую меня.

Их главный, высокий, бородатый, солидный мужчина присвистнул:

— Вот это красота, однако…

— Простите, — пробормотала я и ретировалась обратно в комнату.

Через некоторое время я вышла уже одетая. Работники почти закончили.

— Сколько я вам должна? — поинтересовалась я.

— Всё оплачено, фрау, — ответил бородатый мужчина.

— Надо же… — искренне удивилась я. — И не подскажете, кто же такой щедрый?

— Распоряжение бургомистра, — ответил всё тот же «ценитель красоты».

Мне даже стало не по себе. Я подумала: «Ничего себе… Это ж сколько денег стоит!»

Но главный сюрприз ждал меня на площади.

Над дверью бывшей кнейпе красовалась шикарнейшим образом выкрашенная настоящей золотой краской вывеска. На ней тоже было написано «Золотой Лев», а голова льва была выполнена не менее искусно, чем выписанные буквы на табличке.

Я подумала, что надо обязательно отблагодарить барона, и чуть не прослезилась от того, какую заботу он проявил.

Решила, что вчера он как раз приходил, чтобы мне об этом сказать.

А я…

И я покраснела, вспомнив вчерашнюю ситуацию.

«Да, Лена, это тебе не Калининград, здесь с такими вещами надо осторожнее, а то быстро запишут в распутницы».

Но по здравом размышлении решила — а что я?

А что я, в конце концов? Я же тоже имею право на личную жизнь.

Если бы ещё Лукас с герром Грубером разобрался, то вообще можно было бы зажить счастливо.

Я стояла и никак не могла оторвать взгляд от красоты, сверкающих в лучах утреннего солнца свежевставленных окон и яркой золотой надписи.

Подумала: «Надо открываться».

В голове пошли расчёты, что надо докупить из свежих продуктов. Решила, что буду делать просто и вкусно.

— Хелен! — вдруг раздался голос фрау Улиты.

Она спешила с корзинкой в руках, видимо, ходила на рынок.

— Хелен, какая же красота! — сказала она. — Я уже думала, что у тебя не будет денег всё это отремонтировать.

— Фрау Улита, это господин бургомистр от города мне помог, — сказала я.

— Это за какие такие заслуги? — вдруг подозрительно спросила пожилая женщина.

Я даже обиделась.

— Ну вот, от вас не ожидала, что вы можете так обо мне подумать, фрау Улита. Видите название, которое мы с вами придумали?

— Вижу. «Золотой лев».