– В смысле нет связи, тебя в интернете забанили?

– Нет, — терпеливо ответил я, — я могу ему в Линкедине написать, я имею в виду, что он уехал в большой отпуск, и не отвечает вообще никому на сообщения. Вроде он все еще где-то в Исландии. Я с ним тоже не особо общался, только по рабочим вопросам, поэтому вообще вряд ли он мне будет где-то отвечать. Он немец, они вообще не любят, когда им коллеги пишут в личку. А вот с Алексом у меня более приятельские отношения, поэтому я хочу сначала нормально поговорить с ним, а потом уже понять, что делать дальше.

– Капец у тебя процесс, блин. Ты себя вообще как, слышишь, ку-ку? Ты сидишь на пятой точке ровно с единственным источником информации, в котором ты до сих пор не уверен, и с которым у тебя до сих пор нет нормальной связи? Ты меня пять минут назад как, вообще, слышал? Тебя раздавят, если ты быстро — и я еще раз подчеркну — БЫСТРО, с*ка, — не разберешься, что к чему. А ты мне тут продолжаешь затирать о каком-то плане, как будто ты стартап запускаешь.

Я посмотрел на Сергея.

– Я думаю, ты заметил, что я не сижу. Я уже три недели пытаюсь спасти свою жизнь, и постоянно от кого-то убегаю. Немного несправедливо обвинять меня в том, что я к этому плохо подготовился. Это ты тут на работе, а я только и делаю, что бегаю и оглядываюсь. Да, черт, не успеваю в стратегию, ну вот так вот, вашу мать.

После небольшого молчания Сергей кивнул:

– Ну тут тоже по фактам, лады.

Потом будто бы хотел что-то добавить, но в последний момент передумал. Вместо этого сказал:

– Но я все равно, Антон, советую тебе быть активнее. Я пробью свои источники информации по твоим коллегам. Если пойму, как с ними связаться — передам тебе, пока ввязываться не буду. Но времени мало. Нас торопят. Думай, как еще достать этого своего Алекса или Маттиаса. Думай, где еще взять инфу, которая может пригодиться. Нет идей — значит, думай лучше. И давай аккуратнее, ты под прицелом, смотри не провоцируй никого.

– Ты можешь мне объяснить, что мне еще делать, по-твоему? Что значит, неаккуратные движения? Я же ничего не понимаю. И что там со слежкой?

– Да, сорян, забываю, что ты новичок совсем. Смотри, значит. Если ты хочешь от меня советов, как тебе выпутываться и где тебе наводить справки — расстрою, это не ко мне. По поводу же оперативной обстановки… Дела такие: сегодня за тобой следили в полглаза — видимо, просто чтобы понять, насколько активно ты себя будешь вести. Думаю, работали в паре — тот мужик с газетой, которому ты затер про Афган, был «на земле», то есть физически за тобой ходил, и с ним работал еще один или пара сотрудников, которые помогали ему тебя не потерять. Может быть, палили камеры слежения, я сам не знаю, насколько у них тут это схвачено сейчас. Мы его вычислили, дали ему понять, что он обнаружен — и встретились с тобой только после того, как ты вышел из-под наблюдения. По-другому было нельзя, но теперь они точно будут гораздо более осторожными, и точно будут за тобой следить уже в полную силу.

– Получается… ты меня подставил? Если бы я не заметил слежки, или бы не подал виду, они бы и дальше не напрягались, и просто присматривали бы за мной? А сейчас будет все по-серьезному?

– Я купил тебе время, — возразил Сергей. — Сейчас они крепко задумались о том, кто ты, какая у тебя цель, и не сотрудничаешь ли ты с кем-то еще. У них прибавилось версий. Они начали сомневаться в своих первоначальных выводах — если они у них были. Теперь они не могут себе позволить делать резких движений, пока не понаблюдают за тобой, потому что перестали понимать, чего от тебя ожидать. И именно теперь-то мы знаем, как они будут себя вести — мы навязали им известную нам модель поведения, просто не оставив им выбора.

Звучало разумно. Правда, у меня все равно оставалось ощущение, что моя жизнь от всех этих переменам только усложнится. И остался какой-то дискомфорт, что ли.

Почему бы это?

Ах, да, потому что я ни на что не влияю — все опять решили за меня.

– Ясно, — сказал я. — Есть советы, как вести себя под усиленным наблюдением?

– Да, не пытаться его обнаружить. Не подавать виду, что ты о нем знаешь или догадываешься. Вообще не обращать на него внимание. Это единственный вариант. Вообще, я уверен, ты его и не заметишь — не зря это называется «скрытое» наблюдение. Но если будешь дергаться, странно себя вести, то это только привлечет к тебе еще больше внимания — помни, они не знают, чего от тебя ожидать, — и это добавит оперативникам головной боли. А то и вовсе может их разозлить. У сотрудников разведки и контрразведки и так тяжелая работа, платят им мало, постоянные переработки, на сон времени не хватает, в семье разлад, отпусков нет годами, даже на любовниц времени нет — чертов кошмар на улице вязов, а не жизнь. Так что не нужно их еще дополнительно бесить. Пусть считают, что ты смирился, и не собираешься делать ничего противозаконного — до поры до времени.

– И все? Никаких советов по информационной безопасности, зашифрованные мессенджеры, встречи со связными ночью под мостом?

– Не поможет, — Сергей пожал плечами, — ты у них дома. Если захотят — отследят и то, как звонишь своей бывшей, и то, какой фильм после этого будешь скачивать с торрентов, и то, как после этого пойдешь отовариваться в магазин джишоков — классные часы, кстати.

Да уж. Сергей умел намекать.

– Наш единственный шанс, — продолжил он, — это озадачить их, и далее действовать быстро. С первым мы справились, второе — помогу как смогу, но я все же рассчитываю на то, что сначала этот Алекс хоть что-то еще сообщит о себе, и что ты нароешь что-то еще.

Сергей собрался уходить.

– В общем, я тебя найду не сегодня-завтра.

– Погоди! У меня куча вопросов!

– У меня тоже, но на мои ты не отвечаешь, — пожал он плечами, но пока остался на месте.

– Ты мне веришь вообще?

Сергей снова облокотился на спинку лавки, на которой мы сидели.

– Ну предположим.

– И все? Просто «предположим»? Почему нельзя было меня тогда не прессовать так в Москве, раз, выясняется, со мной можно нормально вести диалог?

– Это уже не ко мне вопрос, там другие ребята работали. Я же с тобой поговорил, и мне кажется, что у нас больше шансов, если мы будем — пока что — сотрудничать, и попытаемся друг другу помочь.

Кажется, что Сергей вновь намекнул мне на то, что ему тоже нужна была помощь. Или обронил нечаянно? Я не придал тогда этому значения, но даже если бы и был в этом уверен — что бы я мог сделать?

– И все же, как ты это понял? Что я правду говорю? Мне реально нечего скрывать, но я понятия не имею, как это доказать.

Теперь уже Сергей вздохнул.

– Слушай, я не первый год на свете живу. Когда мы в самолете с тобой разговаривать начали — у тебя же не было нормального объяснения, кто ты и как ты оказался замешал в этой истории. Пытался бы меня обмануть — дал бы мне какую-нибудь складную версию, а не тупил бы в иллюминатор, когда тебе вопросы задают. Обычно тот, кто не виновен, не готов объяснять, почему он невиновен — он просто знает, что он невиновен. У нас же презумпция невиновности, все дела.

Ну да, про презумпцию невиновности сейчас вот очень смешно.

– А виновному всегда есть, что сказать, — продолжил Сергей. — Виновный готовится к тому, что придется что-то доказывать, кого-то обманывать, за нос водить. И заранее продумывает версии, реплики, пути развития диалога, возможные возражения. Чем быстрее и увереннее человек рассказывает мне, почему он не при чем — тем я буду подозрительнее. Ну и есть еще пара деталей, которые я тоже принимаю во внимание, — добавил Сергей тоном, которым давал понять: больше он сейчас ничего объяснять не будет.

– Окей, — я кивнул, начиная понимать, что получил от Сергея уже больше информации, чем ожидал. Оставалось только ее хорошенько обдумать и сделать правильные выводы.

Я вздохнул. К Сергею у меня было еще довольно много вопросов, но ни на один он, кажется, не ответит.

Но мне все же хотелось удостовериться в одной из моих гипотез.