Пока шли к стоянке, я думал, что все-таки не все подводные камни внутриведомственных отношений мне известны. Странно, что Удилов так реагирует на предстоящий разговор с Брежневым. Что, все-таки, на самом деле случилось? Я не ошибусь, если предположу, что все дело в Носыреве. Генерал Носырев — эдакий тяжеловес от КГБ, фигура серьезная. О том, что он метит в центральный аппарат — тоже всем известно. А мы с Удиловым сильно подпортили Носыреву репутацию, когда вывели Калугина на чистую воду. Раньше он не только работал у Носырева, но и пользовался его поддержкой. Носырев продвигал Калугина по служебной лестнице и не скрывал этого…
До здания ЦК на Старой площади доехали быстро.
В коридоре я поприветствовал Капитонова, он шел навстречу. Иван Васильевич, как всегда, держал нос по ветру. Сегодня поздоровался он очень сухо — просто кивнул мне, Удилову, и скупо бросил:
— Здравствуйте.
«Зря они с Носыревым связались, — подумал он. — Раздавит — и мокрого места не останется»…
— По Ивану Васильевичу, как по барометру, можно определять погоду в ЦК, — усмехнувшись, заметил на ходу Удилов. — Капитонов и Демичев — просто индикаторы настроения определенной страты, как говорят наши социологи.
В приемной было довольно многолюдно. Дежурил сегодня Дебилов. Я в который раз подумал: «Дал же Бог фамилию». Дебилов, как всегда прилизанный и подобострастный, его лицо невероятным образом сочетало в себе жесткость черт — высокие скулы, острый нос, восточный разрез глаз — и какую-то, просто непереносимую, слащавость.
— Подождите немного, — окликнул нас Дебилов. — У Леонида Ильича сейчас встреча. Он с Петром Нилычем беседует, — добавил он.
— Николай Алексеевич, — следом за нами в приемную быстрым шагом вошел Александров-Агентов, — я же распорядился, чтобы товарищи Медведев и Удилов сразу прошли в кабинет Леонида Ильича. Что за самоуправство?
И он отворил двери в кабинет, ожидая, пока мы с Удиловым войдем. Я успел «услышать» мысль Дебилова: «Романов просил придержать Медведева до его приезда. Чтобы не встретился с Брежневым. И ведь вынесло Андрей Михалыча не вовремя. Надо же, как неудобно получилось»…
Брежнев сидел за столом. на нем светлая рубашка с короткими рукавами, темный галстук с зажимом, на руке часы. Тут же на столе работал вентилятор. Струя воздуха была направлена на Генсека.
«Леонид Ильич сегодня в приподнятом настроении», — отметил я. Интересно, чем его так развеселил Демичев?
Петр Нилыч в семьдесят четвертом году сменил Фурцеву на посту министра культуры, и очень дорожил этим назначением поначалу. Но скоро расслабился, почувствовав, что никто другой на это место не рвется и конкурентов у него нет.
Сейчас он был напряжен, суетлив, то и дело снимал очки, протирал их платком и снова водружал на нос. Он был бледен.
Я прочел его мысли: «Послушал Романова, нет бы сразу к Брежневу с этим вопросом… Снимут с должности, ох, точно снимут»…
— Проходите, товарищи, присаживайтесь. А Петр Нилыч сейчас доложит нам всю ситуацию с совместным фильмом, — Леонид Ильич шевельнул бровями, Демичев вздрогнул и начал читать по шпаргалке, как на докладе:
— Товарищи! — прочел он. — Разрешите доложить о ситуации с планируемым совместным советско-английским кинопроектом под рабочим названием «Карнавал».
Демичев кашлянул, посмотрел на нас с Удиловым, сглотнул. «Эти-то тут зачем? — подумал он. — Вот так сразу отсюда и поведут на Лубянку?»…
Но собрался с силами дальше продолжил уже бодрее:
— Изначальный творческий замысел, представленный английской стороной, был, мягко говоря, очень и очень спорным. Он касался судьбы крестьянина, покинувшего Родину после Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года и его потомка, прибывшего в Советский Союз с гастролями. Такой сюжетный ход был признан нашими идеологическими службами неуместным, так как мог быть превратно истолкован. В духе плодотворного сотрудничества мы предложили конструктивные поправки, сместив акцент на культурный обмен и фестиваль молодежной музыки, что полностью соответствует духу дружбы между народами…
Демичев оторвал взгляд от шпаргалки и, наконец, рискнул посмотреть на Леонида Ильича. Увидев, что тот слушает внимательно и без видимого неудовольствия, Петр Нилыч осмелел, и дальше уже читал бодрее, иногда отрываясь от бумажки и вставляя свои комментарии:
— В процессе согласования мы проявили принципиальность и бдительность. Так нами была отклонена кандидатура группы «Пинк Флойд», отдельные участники которой в прошлом позволяли себе не объективные высказывания о событиях в дружественной Чехословакии. Также исключили возможность участия группы «Чикаго».
— А «Чикаго» вам чем не угодило? — удивился Леонид Ильич.
Демичев замялся.
— Ну говори, Петр Нилыч, как есть, — подбодрил его Брежнев.
— Э-эээ… Видите ли, Леонид Ильич, там такое дело… — министр культуры, мысленно проклиная всех идеологов скопом и Зимянина конкретно, пытался сформулировать ответ как можно безопаснее — для себя. — Группа «Чикаго» была исключена по причине наличия в ее составе музыканта русского происхождения, что противоречило первоначальной логике сценария и могло внести нежелательный акцент.
— Петр Нилыч, ты сам-то понял, что сказал? — Брежнев усмехнулся. — Уже собственной тени боитесь. Сталина сколько лет нет с нами, а все шарахаетесь от каждого хлопка. Что можешь еще доложить по сути вопроса?
— Только то, что советская сторона подошла к делу со всей ответственностью. Нами были изучены тексты всех предлагаемых к исполнению песен, кстати, — он брезгливо скривился, — абсолютно бессодержательных. Не понимаю, как так можно петь ни о чем? Ни слова о Родине, о людях, о подвигах…
— И что в итоге? — перебил его Брежнев, не желая выслушивать оценочное мнение Демичева.
— В итоге? — снова сбился с дыхания министр культуры. — В конечном итоге мы отобрали несколько прогрессивных зарубежных коллективов. Это группы «Сантана», «Вилледж Пипл», «Бич Бойз» и певицу Джоан Баэз. Ну… чтобы наша Алла Пугачева выгодно выделялась на ее фоне. Со своей стороны Госкино СССР обязалось предоставить лучшие советские вокально-инструментальные ансамбли, которые пользуются у нашей молодежи заслуженной любовью. Это «Песняры», «Самоцветы», «Ариэль» и, как я уже упоминал, певица Алла Пугачева.
Петр Нилыч перевернул шпаргалку и дальше читал уже бегло:
— Для работы над сценарием были привлечены опытные советские драматурги. Киностудия «Ленфильм» с большим энтузиазмом взялась за подготовку съемок. Была проведена очень большая работа по выбору натурных объектов в Карелии, демонстрирующих подлинную красоту русской природы, — он снова кашлянул, нащупал рукой стакан с водой и, не отрывая взгляда от текста шпаргалки, сделал быстрый глоток.
— Однако в процессе подготовки к съемкам фильма возникли серьезные организационные вопросы. Английские партнеры проявляли излишнее, на наш взгляд, беспокойство относительно отсутствия внимания публики к бесплатным концертам. Особенно им не понравилось, что концерт назначили на вторник, четвертое июля. Аргументируют тем, что концерт будет длиться не менее пяти часов и просят перенести на воскресенье. Даже предложили спонсорство фирмы «Леви Страус» с раздачей джинсов, чтобы привлечь публику. Вы же понимаете, Леонид Ильич, что просто концерты вызвали бы в стране ажиотаж. Уже сейчас звонят люди из Минска, Таллина, Риги, Киева и других городов. Какие-то студенты собрались идти в Питер пешком и встать палаточным лагерем на площади. Началось такое брожение умов, что возникло очень обоснованное опасение по поводу возможных беспорядков. А если кто-то пустит слух, что джинсы будут раздавать? Да там такую давку устроят, что никакой милиции не хватит! Не понимаю, что молодежь находит в этих синих брюках, — Демичев вздохнул и косо посмотрел на меня — я сегодня был как раз в джинсах.
— Давайте о молодежной моде поговорим в другой раз, — заметил Брежнев. — Что с коммерческой инициативой?
— Пресечена, Леонид Ильич, однозначно пресечена! — быстро отрапортовал Демичев. — А кульминацией недопонимания стало распространение информации, замечу, несанкционированное, о месте и времени проведения съемок концерта, что уже привело к неконтролируемому ажиотажу. — Он снова уткнулся носом в шпаргалку и зачитал, прямо-таки с выражением, будто он не на личной встрече с Брежневым, даже не на трибуне во время доклада, а на сцене театра:
