Она рассмеялась.

— Значит… вперёд? В новую эпоху?

— Да. Но сначала — поцелуй на память, — добавил Кай’Сиар, прижимая её к себе и обнимая за талию, — чтобы потомки не забыли, кто был первым наглецом.

— А я что? — Лир’Кайс сцепил руки на груди. — Я же сказал первым, что у тебя грудь как у богини.

— Ты сказал это на похоронах гигантского гриба, — напомнила Ольга с фырканием. — Романтика у тебя, конечно…

— Зато дети красивые, — хмыкнул Эйвар. — И крылья у них режущие. И сердце — упрямое. Всё в мать.

В этот день, пока первые караваны отправлялись из порталов, а мир вокруг расцветал новой жизнью, Ольга записала в хронике:

«Мы не покорили планету. Мы с ней заключили союз. Мы — её дети. Мы помним боль. Мы несём свет. Пусть знают: сердце женщины способно вмещать Вселенную. Если она когда-то была полковником — то теперь она высшая магиня новой эпохи.»

И день завершился не войной. А тишиной, в которой жили любовь, смех и ветер с запахом новой эры.

Прошло двадцать восемь лет с того дня, как первая женщина из умирающего мира Земли ступила на Планету Клеймо Света.

Теперь здесь больше не звучали слова «раб» и «власть». Теперь говорили «союз», «дом», «выбор».

Поместье, когда-то одинокое здание среди пыльных равнин, стало Сердцем Объединённого Совета Миров. Оно выросло, как живая структура — три главных крыла, пять уровней, балконы из светового кварца, висячие сады с лианами, поющим в ночи ивами и небесными фонтанами, в которых играли дети с крыльями, рогами, ушками и глазами всех цветов радуги.

Сама планета изменилась.

Те, кто называли себя хозяевами, стали хранителями. Те, кто был низведён в рабы — стали послами. Появились школы, в которых обучали свободе и силе: Школа Тихого Огня, Школа Клинка Памяти и Магическая Академия Воли — все носили символ Ольги: круг, пересечённый крылом и пламенем.

🌱 Дом Ольги был живым — он слышал голос своей хозяйки, умел закрываться, когда дети баловались, и выпускал аромат жасмина, когда Лир возвращался с экспедиции. Он никогда не забывал включить мягкое освещение в саду, где Эйвар тренировал старших, или тёплый свет в купальне, где Ольга, обессиленная после совета миров, позволяла себе минуту покоя.

Мир стал другим.

Верховные правители старых империй приезжали, чтобы слушать. Инопланетные послы кланялись, прежде чем заговорить. Она — та, кого теперь называли Матерью Кольцевых Миров — не приказывала. Она просила. И её слушали.

* * *

А дети?..

Дочь с крыльями-лезвиями стала архитектором миров: она проектировала порталы, обучала телепатии и смеялась громко, как отец.

Сын — с глазами, переливающимися фиолетовым — ушёл в Пустоту, чтобы искать тех, кто ещё не знал, что может быть свет. Его не было годами, но каждый раз, когда на небе загоралась фиолетовая вспышка — Ольга знала: он жив. И несёт огонь.

Третий… был рождён позже. Спокойный, как снег. Молчаливый, как отец-ангел. Он жил в архивах, знал больше всех, и однажды сказал:

— Я не стану вождём. Я стану летописью. Чтобы никто не забыл, как одна женщина с Земли научила нас дышать свободой.

* * *

Вечером, когда на балконе гаснут последние светлячные фонари, она выходит босиком. Её волосы — теперь с серебром. Но в глазах — всё тот же фиолетовый огонь. Клеймо на шее всё ещё светится, но уже мягко, как воспоминание, а не приказ.

Позади — Лир и Эйвар. Первый — как всегда с усмешкой, второй — как всегда молчалив, но готов закрыть её крыльями, если понадобится.

Они не состарились — магия в их крови иного рода. Но жили они не в вечности, а в тепле дома, в детском смехе и бесконечных разговорах до рассвета.

— Думаешь, я справилась? — спросила Ольга.

— Ты не справилась, — ответил Лир. — Ты сотворила.

— Я бы и без тебя справилась, — хмыкнула она.

— Конечно, — Эйвар подошёл ближе и обнял сзади, касаясь подбородком её макушки. — Но кто бы тогда спорил с тобой в постели?

И она рассмеялась. Так, как в юности. Звонко, без страха. Потому что наконец — мир был домом. И Ольга, полковник, феникс, магиня, мать, владычица и просто женщина — стала его сердцем.

* * *

«Пусть мои дети не узнают слова „раб“. Пусть мои внуки не знают слова „война“. Пусть во всех мирах, где однажды зажжётся огонь, кто-нибудь вспомнит: где-то жила женщина, и она поверила в свободу. И это изменило всё.»

Ночь выдалась прозрачной, как дыхание стекла. Под балдахином чужих звёзд, между ветвями шепчущих деревьев, балкон сиял мягким светом лун и отсветов магического кристалла, встроенного в перила. Ольга стояла, опершись ладонями о каменную плиту, в тонкой серебристой тунике, едва касавшейся бёдер. Её волосы были распущены, а кожа светилась от свежести купания в лесном источнике. Легкий ветерок пробежался по её плечам, словно приглашая быть откровенной этой ночью.

Она не ждала их, но знала — они придут.

Первым шагнул из темноты Лир. Его походка была ленива, почти насмешлива, как у большого хищника. На нём не было рубашки — только мягкие брюки и длинный тёмный жилет, распахнутый на груди. Его рога, закрученные назад, поблёскивали в лунном свете, а чёрные глаза смотрели так, словно он видел её насквозь.

— Не спишь, хозяйка? — прошептал он, подходя ближе, будто проверяя, можно ли приблизиться ещё.

— А ты? — отозвалась она, не оборачиваясь. — Пришёл по первому зову, которого не было?

— Ты думаешь, твоё желание не зов? — Он провёл пальцем по её обнажённой руке. — Оно горит, как маяк.

Ольга повернула голову. Его губы были так близко, и в глазах плясал тот самый огонь, который она не могла забыть. Но в этот миг воздух сменился. Он стал плотнее, как перед грозой.

С крыши ступил второй — Эйвар. Безмолвный, как тень. Его белые волосы развевались, а за спиной раскинулись полупрозрачные крылья, похожие на лезвия, светящиеся изнутри. Он был обнажён до пояса, его грудь вздымалась от тихого, глубокого дыхания.

— Ты не одна, — сказал он негромко, но голос его отозвался в её костях. — И этой ночью ты не будешь выбирать. Мы пришли — оба. Как всегда.

Она улыбнулась. Это была улыбка женщины, знающей, что сейчас произойдёт нечто великое. Она взяла Лира за руку, потом подала другую Эйвару.

— Тогда пусть будет ночь пылающей правды.

Они вошли в комнату, где стены были затканы тканью, а подушки — разбросаны по полу. Магические светильники медленно гасли, оставляя их в тени танцующего пламени.

Лир стянул с неё тунику, целовал плечи, шею, оставляя поцелуи, как следы от искр. Его ладони были горячими, и от каждого прикосновения в ней вспыхивал огонь.

Эйвар подошёл сзади, его крылья сомкнулись над ней, отрезая её от мира. Его руки были холоднее, почти ледяные, но это только подстёгивало жар. Он прошептал на ухо древние слова — ритуал на связывание тел, разума и желания.

Ольга стонала, теряясь между двумя стихиями: страстью демона и глубиной ангела. Она таяла в их руках, то ли возносясь, то ли растворяясь в том, кем была. Не полковник. Не хозяйка. А женщина — живая, настоящая, желанная.

В их троих сплеталась магия. На её коже вновь вспыхнул клеймо контракта, но теперь оно пульсировало в такт её сердцу.

Их ночь длилась в вечности.

И лишь утром, когда первые лучи коснулись кровати, Ольга, прижатая к двум телам, с закрытыми глазами выдохнула:

— Так вот как выглядит вечность… когда она не пугает, а утешает.

Двадцать семь лет спустя.

Мир был другим. Планета расцвела под её рукой. Старые кланы давно уступили место новому порядку, где слово не определялось статусом крови, а силой духа. И всё же среди тех, кто называл Ольгу матерью народа, оставались и те, кто искал грани её силы. Один из них — юноша с глазами, как у неё, но с улыбкой отца.