Он провёл ладонью по шраму на предплечье, как будто проверял, не ожил ли он. — Всё изменилось, когда во мне проснулся ветер. Не просто поток — сила, что слышит движение мира. Я вдохнул — и ощутил, как каждая песчинка подчиняется. Как можно согнуть пространство дыханием. Сначала я думал, это благословение. Новый инструмент. Дар.

Он усмехнулся — коротко, без веселья. — Но люди не любят тех, кто способен двигать само небо. Они боятся. Даже если ты клянёшься, что не причинишь вреда — им достаточно того, что можешь.

Он опустил взгляд. — Меня отстранили от дозора в тот же день. Пришли из Совета. Сказали: «Дар ветра — нестабилен. Слишком близок к первородной стихии. Такие, как ты, не контролируют себя». Я не спорил. Тогда мне было двадцать. Меня ещё не называли чудовищем — просто забрали звание, дом, друзей. Потом выяснилось, что каждый, у кого просыпался этот дар, исчезал. Их отвозили сюда. В Хабон.

Мы остановились у треснувшего валуна, и ветер пел низко, будто шептал его имя. — Сначала я думал, что смогу доказать обратное. Что сила — это не проклятие. Что я научусь ею управлять и покину замок. Но в Хабоне ветер стал другим. Он здесь живой. Он шепчет… голоса. Старые, забытые. Иногда я слышу крики. Иногда — смех. А потом пришло время моего первого ритуала и я понял, почему нас зовут чудовищами.

Он говорил спокойно, но каждое слово будто было вырезано из камня. Я подняла руки, неуверенно, но решительно: Ты не чудовище. Ладонь к сердцу, потом — к нему. Я пыталась объяснить ему, что никого из них не считаю чудовищами. Что это просто ерунда какая-то.

Он взглянул на меня — долго. В его глазах блеснуло что-то, похожее на боль, затянутую в усмешку. — Тогда ты первая, кто так думает, — сказал он тихо. — Остальным удобнее другое. Когда ты чудовище, от тебя не ждут добра. Не надеются. Не просят. Ты просто стена, которую поставили между миром и Тьмой. Если упадёшь — никто не удивится.

Я отрицательно мотнула головой. Потом поймала его руку — осторожно, кончиками пальцев. Он не отдёрнул. Я сжала ее, стараясь выразить поддержку этому странному рыжему мужчине. Его пальцы ответили тем же.

— Мы не выбираем, чем или кем нам становимся, — продолжил он уже глухо. — Но выбираем, что делаем дальше. Я остался здесь не потому, что люблю каменные стены. Просто ветер, что рвёт, должен стоять там, где прорывается Тьма. Именно тут я нужнее всего.

Мы двинулись дальше. Тропа пошла вниз, к арке, где начиналась галерея. Напоследок Шарх оглянулся на плато, где трава колыхалась, как море.

— Если однажды услышишь, как ветер зовёт тебя по имени, — сказал он почти шёпотом, — не убегай. Значит, что ты ему понравилась и он готов поведать тебе свою тайну.

Я подняла бровь, изображая недоверие. Он рассмеялся.

Ветер поднялся — резкий, сильный. Волосы выбились из-под заколки, и прядь щекотнула щеку. Шарх усмехнулся, подошёл ближе и убрал её ладонью, кончиками пальцев, осторожно, будто боялся спугнуть меня.

— Ты ему нравишься, Катрина, — сказал он тихо. — Ветер любит тех, кто не боится смотреть ему в глаза.

Я подняла взгляд и встретилась с его огненным взглядом. Внутри стало теплее.

Он улыбнулся и убрал свою руку. — Если захочешь, в следующий раз, я открою тебе другие секреты Хабона.

Я моргнула, не понимая, серьёзно ли он. Он чуть склонил голову, разглядывая меня.

— Не сейчас, конечно.

Я кивнула, и он усмехнулся, пряча что-то в голосе. — И Катрина… Не влюбляйся в чудовищ.

Я фыркнула, но внутри всё сжалось. Обратно мы шли молча. Дорога петляла вниз, и с каждым шагом тишина становилась гуще и тяжелее. На пороге галереи ветер стих, словно всего этого приключения вообще не было.

Когда мы дошли до главных дверей, створка с глухим скрипом приоткрылась сама. На пороге стоял Коул — руки в карманах, взгляд хмурый, как грозовое небо.

— Зачем ты вывел ее из замка? Ты же знаешь, что жертва не может покидать Хабон, — бросил он, окинув Шарха долгим взглядом.

Шарх приподнял уголок губ. — Просто учил её слушать ветер. Ничего такого. И она уже возвращается, замок даже не заметит.

— Я против такого, — отрезал Коул.

Шарх усмехнулся, проходя мимо, и, не оборачиваясь, добавил: — Не беспокойся. Если бы я хотел украсть твою девочку, я бы уже это сделал.

Коул фыркнул, но ничего не ответил. Я, проходя следом, обернулась — Шарх стоял на лестнице, ветер путал его волосы, а на губах всё ещё играла полуулыбка.

Он поднял руку — лёгкий жест, почти незаметный. “До скорого, малышка”, — прошептал мне ветер.

Я не знала, поняла ли правильно, но сердце ответило — короткий, тёплый толчок где-то под рёбрами.

Я кивнула Шарху, молча благодарная за прогулку, и шагнула к Коулу. Воздух между ними был плотным, как гроза перед дождём. Оба молчали, но от одного взгляда Коула по спине пробежал холодок — спокойствие показное, в глубине глаз пульсировала ревнивая сталь.

Он не сказал ни слова, просто развернулся и коротким кивком показал мне идти за ним. Я послушно шагнула следом, ощущая, как ветер от закрывающейся двери срезал последние остатки свободы, принесённые с плато.

Коул шёл быстро, не глядя на меня, плечи напряжены, шаги гулко отдавались по каменным плитам. Я старалась не отставать, чувствуя, как где-то внутри нарастает тревожное ощущение: он злится и я не очень понимаю на меня или на Шарха. Когда мы вошли в комнату, он наконец остановился, не оборачиваясь: — Шарх тебя не обижал? Ты долго гуляла...

Я чуть качнула головой, показывая, что со мной все хорошо. Он всё же повернулся, посмотрел прямо — взгляд тёплый, но упрямо хмурый.

— Хорошо провела время? — тихо, без упрёка, но с тем самым оттенком, от которого в груди становится неловко.

Я моргнула. Он усмехнулся. — Даже не знаю, что хуже — то, что тебе там понравилось, или то, что я ревную.

Я качнула головой: не надо.

— Не надо? — повторил он с мягкой иронией. — Так просто?

Он подошёл ближе, шаг за шагом. Его взгляд потемнел, стал теплее и опаснее. — Я не имею права требовать ничего. Знаю. Но когда ты исчезаешь — в голове только одно: что опять кто-то решил забрать у меня то, к чему я едва прикоснулся.

Он замолчал, выдохнул. — Прости. Я не зол. Просто… не привык к тому, что у меня есть истинная и… В общем.

Я подняла взгляд — ревность сменилась беспокойством, искренним, почти трогательным. Хотелось что-то ответить, но я просто дотронулась до его ладони, сжала в ответ. Он улыбнулся — немного неловко, но уже без этой тяжёлой тени во взгляде.

— Ладно. — Он выдохнул. — Иди в душ. Пока я не сказал ещё чего-нибудь глупого. Я всё равно хотел проверить еще пару записей. Потом поужинаем.

Я кивнула, пошла к ванной. На полпути, обернувшись, успела увидеть, как он провёл ладонью по лицу и тихо пробормотал: — Что ж ты делаешь со мной, девочка…

Вода шуршала по кафелю, пар застилал зеркало. Я уже намылила волосы, когда за дверью скрипнула ручка. Я бы не услышала, если бы стояла под струями воды, да и сейчас не планировала обращать на это внимание, но услышала голос Айса и не удержалась, подошла к двери.

— Ты слишком к ней привязался за одну ночь.

Я замерла, вода ещё стекала по плечам. Сквозь тонкую щель тянуло прохладой и голосами.

— Она моя истинная, — ответил Коул.

Пауза. Айс отозвался резко, но без крика:

— Это не имеет значения.

— Для тебя — может быть, — сказал Коул. — Для меня это не может не иметь значения.

Шорох ткани — кто-то прошёл по комнате. Айс заговорил снова, ровно, как будто проговаривал вслух давно выученный приговор:

— Коул, я понимаю. Но ты тоже должен помнить, зачем мы здесь. Хабон — не тюрьма, это последний рубеж. Если ритуал сорвётся — Тьма прорвётся за горы. Мы говорим не о тысячах людей. О целом королевстве.

Сердце у меня ухнуло куда-то в пятки. Что он имеет ввиду?

Коул ответил после короткой тишины; в голосе — усталость и боль, которые он от меня прятал: