Его толчки стали увереннее, ритм — глубже, сильнее. Боль растаяла, уступив место сладости, от которой голова кружилась. Моё тело само подстраивалось, я выгибалась навстречу, чувствуя, как с каждой секундой внизу живота загорается новый, яркий огонь.

Мы двигались вместе — в поцелуях, в дыхании, в этом новом ритме, который затягивал, растворял и делал нас единым целым.

Его движения становились всё увереннее, а мои — всё смелее. Каждый толчок отзывался внизу живота горячей волной, и я уже не могла оставаться неподвижной: бёдра сами тянулись навстречу, требовали большего.

Он ловил каждый мой отклик — то замедлялся, то снова ускорялся, будто изучал меня и наслаждался этим открытием. Его ладони скользили по моему телу, гладили бока, спину, снова возвращались к груди, сжимали её так, что я беззвучно стонала, выгибаясь под ним.

Поцелуи обрушивались один за другим — на губы, на шею, на ключицу. Он жадно дышал моим запахом, будто и сам не мог насытиться.

Я чувствовала, как его ладонь опускается ниже, к моему бедру, пальцы крепко удерживают, задавая ритм. И с каждой секундой наслаждение росло, распускалось, затягивало, и казалось, что мир сужается только до этого: до его тела, до его дыхания, до наших движений в унисон.

Ему было хорошо так же, как и мне — я видела это в его взгляде, в его сдержанных, хриплых стонах, в том, как он всё крепче прижимал меня к себе, будто боялся отпустить даже на миг.

Мы растворялись друг в друге, теряя время и пространство, оставаясь только здесь — в этом жаре, в этих ласках, в этом сладком безумии.

Его движения становились глубже, но не спешными. Он будто нарочно тянул каждую секунду, доводя меня до исступления — то замедлялся, заставляя меня извиваться и искать ритм, то снова толкал глубоко, так что я выгибалась, вцепившись в его плечи.

— Ты такая… — его слова тонули в поцелуях, в моих дрожащих губах, в беззвучных стонах. Он целовал меня снова и снова, жадно, будто утолял голод, который копил слишком долго.

Его ладони скользили по моему телу, то крепко сжимая бёдра, то лаская грудь, и всё это время он не выпускал меня из объятий, держал так, будто хотел слиться со мной навсегда.

Внизу живота нарастало тепло — медленно, тягуче, сладко. Каждое его движение, каждый поцелуй, каждый стон, сорвавшийся с его губ, раздувал этот огонь сильнее, пока я уже не могла дышать ровно.

— Катрина… — выдохнул он, и в голосе его звучала мольба и страсть одновременно.

Я выгнулась, отвечая ему, и тогда он ускорился — чуть резче, чуть требовательнее. Вся комната наполнилась нашим дыханием, шёпотом, тихими стонами. Я тянулась к нему, терялась в этом ритме, и вместе с ним поднималась выше и выше, пока всё тело не накрыло дрожью.

И в тот миг, когда наслаждение взорвалось, вспыхнула магия. Она пронзила нас обоих — белый свет разлился по телу Коула, и на его коже, у сердца, распустился цветок, сияющий меткой.

Он тоже заметил это — глаза расширились, дыхание сбилось.

Он ещё раз поцеловал меня — жадно, будто хотел утонуть в моих губах. А потом отстранился, тяжело дыша, и сел рядом. Его взгляд упал на грудь, туда, где на коже светился распустившийся цветок, сияющая метка.

Я заметила, как он напрягся, лицо побледнело. Он провёл пальцами по узору, словно не веря, что он реален. Потом поднял глаза на меня.

— Этого не может быть, — прошептал он, и в голосе слышалась паника. — Нет… пожалуйста… этого просто не может быть.

Я растерянно смотрела на него, пытаясь понять, что именно произошло. Моё тело ещё дрожало от близости, но его слова холодом разливались внутри.

Коул протянул ко мне руки, погладил мою щёку, плечо, талию, будто хотел убедиться, что я здесь, живая. Его прикосновения были невероятно нежными — в них не осталось ни страсти, ни жадности, только трепет и боль.

Он понял, что я хочу знать, что именно произошло, и, тяжело выдохнув, сказал: — Ты моя предначертанная.

Его губы снова накрыли мои, но поцелуй был коротким, почти отчаянным.

— А судьба… — продолжил он, закрывая глаза, — решила, что чудовище должно убить свою пару.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Предначертанная? Это что вообще значит?

Как можно записать одну несчастную девушку сразу во все списки? Сначала — переселение душ, потом — жертва чудовищам, а теперь ещё и «предначертанная» странному мужчине, который называет себя чудовищем.

Чудовище… Пока что худший его поступок — это украденная у меня кастрюля с макаронами. Да и то, он потом помогал готовить и смеялся, как нормальный человек.

Я прикусила губу, пытаясь хотя бы в мыслях собрать всё это в одну картину. Но вместо картины получалась абракадабра. Всё слишком запутано, слишком абсурдно.

Мне хотелось закричать: объясни! расскажи! что происходит?! Но я даже слова вымолвить не могла. Только глаза — широко раскрытые, растерянные.

Коул провёл рукой по моему лицу, заметил эту немую панику и тяжело выдохнул: — Я знаю, ты хочешь понять. Но это… это слишком жестоко даже для нас.

Он снова посмотрел на свою метку и стиснул зубы так, что на скулах заиграли тени.

То есть если бы я не оказалась его предначертанной, то не жалеть меня было бы проще? — эта мысль больно кольнула. А так — вот ужасное наказание судьбы: убить свою пару. И что он вообще собирается со всем этим делать?

Я украдкой всматривалась в его лицо. Он всё ещё гладил меня — ладони скользили по моим плечам, по спине, пальцы осторожно переплетались с моими. Периодически он склонялся, чтобы коснуться губами виска, лба, губ. Было видно: оторваться он не хотел.

Но я не могла не заметить — на мне никакой метки нет. Я тронула его руку и показала на себя, потом снова на сияющий цветок у него. Почему только у тебя?

Он не сразу понял, нахмурился, но потом догадался и мягко сказал:

— Метки такого рода проходят несколько этапов. При первой близости метка проявляется у мужчины. Когда возникает взаимная любовь — у женщины. А когда судьбы окончательно связаны, метки получают обрамление, превращаются в единый узор.

Он чуть сжал мою ладонь, будто боялся, что я оттолкну.

— Такие метки довольно редкие. Неудивительно, что ты о них ничего не знала. Но обычно… — он сделал паузу и посмотрел прямо в мои глаза, — обычно сначала метка появляется у женщины, когда пара влюбляется. А не как у нас с тобой.

Его голос прозвучал горько, как будто сама судьба подшутила над ним слишком жестоко.

Я лежала рядом с ним, в размышлениях, и постепенно складывалась странная, немного утешительная картинка. Ну, выходит, я — не до конца его предначертанная. Полумера какая-то. Интересно, а эта штука с него пропадет, если любви не случится? Или он будет ходить и собирать цветочки по всем девушкам?

Я решилась попробовать уточнить этот момент.

Я взяла его ладонь и начала пальцами чертить по коже — одну черточку, потом ещё, пытаясь изобразить число. Подняла брови, посмотрела вопросительно. Потом указала на его метку, а после снова провела «один» и «два».

— Что? — Коул нахмурился, склонился ближе.

Я повторила, на этот раз ещё выразительнее: его грудь — метка — и снова пальцами «раз-два-три». И вопросительный взгляд.

Он тихо рассмеялся, покачал головой. — Не понимаю, что ты пытаешься у меня спросить, девочка.

Я закатила глаза, снова сделала тот же жест, уже с досадой.

Он поймал мою руку, поцеловал пальцы и сказал с мягкой улыбкой: — Ты так смешно злишься, когда я ничего не понимаю.

Я беззвучно фыркнула, ткнула пальцем в его грудь и потом в воздухе показала целую серию черточек — целый «список».

— Катрина… — он качнул головой, задумчиво. — Всё, что я знаю о метках, я тебе сказал. Больше я не знаю. И уж точно не понимаю, что ты хочешь этим показать.

Я обессиленно опустила голову на подушку. Значит, узнать, сколько у мужчины может быть таких активаций, не выйдет. Он даже не понял, что я хотела спросить.