Его дыхание сбивалось, грудь ходила часто, а бёдра подо мной напрягались всё сильнее, отвечая на каждое моё движение. Мир исчез, остались только его руки, его губы и это жгучее желание, от которого кружилась голова.

Он резко перевернул меня на спину и навис над самым лицом, так что тёплое дыхание касалось губ. В глазах его горело то, что я уже успела почувствовать — и страсть, и мучение одновременно.

— Это не то, чего ты хочешь… — прошептал он почти чужим голосом, пытаясь убедить не только меня, но, кажется, прежде всего самого себя.

Я потянулась к его губам, без слов требуя ответа, и он отдал мне поцелуй — короткий, тяжёлый, полный того, чего нельзя было описать словами.

— Я хочу тебя очень, маленькая Катрина, — сказал он хрипло, — но ты этого не хочешь. Я не смогу тебя спасти. Понимаешь ли ты, что эта ночь ничего не изменит? Утром ты будешь ненавидеть меня…

Слова ударили как хлыст. Он говорил спокойно, будто выносил приговор, и в их ровности слышалась стальная убеждённость. Похоже, он сам старался себя убедить сильнее, чем меня.

Его руки на мгновение ослабли. Он отстранился, словно от ожога, опёрся на локоть и замер. В комнате царила густая темнота, слышалось только наше сбивчивое дыхание.

Мне же было плевать на его приговоры. У меня было другое мнение. Я села, и в этот момент он резко сказал:

— Нет.

Но я даже не остановилась. Просто перекинула ногу и снова оказалась верхом на нём, упираясь ладонями в его грудь.

Он замер, а потом хрипло засмеялся, качнув головой: — Я не понимаю, почему ты так настаиваешь… Девушки, особенно невинные, так себя не ведут.

Я взяла его руку и крепко сжала, как мы договаривались — «да».

— Что «да»? — нахмурился он.

Я снова сжала его руку. «Да».

И, не давая ему больше сомневаться, потянулась и поцеловала его сама.

Он застыл на миг, потом тихо простонал, будто ломаясь изнутри. — Катрина… одумайся, — прошептал он мне в губы. — Я не смогу отговаривать тебя всю ночь. Я не железный…

Я снова сжала его руку. «Да».

И тогда он сдался. В его поцелуе уже не было сдержанности — только жар, которому он больше не пытался сопротивляться.

Его губы сомкнулись с моими так жадно, что я ахнула, даже беззвучно. В этот раз в его поцелуе не было ни осторожности, ни запретов — только голод и огонь. Он целовал меня так, будто боялся потерять, будто в этом касании было всё, что он скрывал слишком долго.

Его ладони сжали мою талию, прижали крепче, и я ощутила, как его дыхание стало неровным, сбивчивым. Он уже не сдерживался: пальцы скользили по моей коже всё смелее, по спине, по бёдрам, возвращаясь к груди, жадно лаская.

Я выгнулась навстречу, и он простонал прямо в мой рот, углубляя поцелуй. Его язык ворвался в мои губы, требуя, подчиняя, но я отвечала с той же жадностью, с которой горело моё тело.

Мы сливались воедино — в этом жарком, требовательном поцелуе, от которого кружилась голова. Его руки будто не знали границ, а я уже и не хотела, чтобы они их знали.

Он больше себя не сдерживал. Каждое движение, каждое прикосновение было ярче, сильнее, отчаяннее, чем прежде.

Он вдруг резко прижал меня к себе, переворачивая, и снова уложил на спину. Мир качнулся, а потом замер, когда его тело нависло надо мной. Его губы жадно впились в мои, а рука скользнула вниз — от груди к животу, ниже…

Я выгнулась, когда его пальцы оказались там, где я уже пылала. Прикосновение было осторожным, но в то же время властным, и от него по всему телу прокатилась горячая волна.

Я беззвучно простонала, вцепившись в простыню. Он смотрел на меня сверху, и в его взгляде горела смесь восхищения и голода.

Его пальцы двигались умело, доводя меня до дрожи. Я извивалась под ним, ловя каждое новое движение, и чем больше он ласкал меня, тем сильнее наслаждался моей реакцией.

— Боги… — выдохнул он охрипшим голосом, наблюдая за тем, как я таю под его рукой. — Ты такая отзывчивая и мокрая…

Я выгибалась, чувствуя, что ещё немного — и я просто растворюсь в этом огне.

Его пальцы скользнули глубже, и я захлебнулась беззвучным стоном, выгибаясь навстречу. Он медленно двигался, проникая в меня, и каждая новая секунда только разжигала огонь внутри.

— Ты такая узкая… — выдохнул он, голос срывался от жажды и сдержанности. — Боги, Катрина…

Он замер на миг, вглядываясь в меня сверху, ладонью всё ещё ощущая, как я сжимаю его пальцы. — Останови меня прямо сейчас, если не хочешь. Скажи «нет». Или сделай знак… — прошептал он, но рука его продолжала медленно ласкать, будто проверяя, насколько далеко я готова зайти.

Я не могла произнести ни слова. Только дыхание — рваное, сбивчивое. Только тело, которое само выдаёт ответ — выгибается, жмётся ближе, требует большего.

Его губы скользили по моей шее, оставляя огненные следы, и вдруг он прошептал, хрипло, почти умоляюще:

— Скажи, что я мерзкое чудовище… пожалуйста… не будь со мной такой нежной.

Слова пронзили, но я лишь сильнее прижалась к нему, словно опровергая каждое из них. Он вскинул голову, и я поймала его губы своими. Поцелуй взорвался жадностью — горячий, требовательный, сливался с моими беззвучными стонами.

Его пальцы не останавливались, всё глубже и увереннее лаская меня, и я дрожала под ним, теряясь между его отчаянными словами и тем наслаждением, которое он дарил.

Он целовал меня так, будто хотел утонуть в этом касании, забыться, исчезнуть в моих губах — а его рука всё настойчивее подводила меня к самой грани.

Я перехватила его руку, горячую, настойчивую, и убрала её от себя. Он замер, нахмурился, уже готовый отстраниться, но я тут же обвила его за шею и притянула ближе.

Коул позволил мне — и через мгновение устроился между моих ног, накрыв меня всем телом. Тяжесть его тела, жар его кожи, вкус его губ — всё слилось в одно. Мы снова целовались, и в этом поцелуе не осталось ничего, кроме желания: жадного, огненного, требующего продолжения.

Он оторвался лишь на миг, уткнувшись лбом в мой. Дыхание его было тяжёлым, сбивчивым, руки дрожали от напряжения, когда он удерживал меня за талию.

— Это твой последний шанс передумать, — выдохнул он, голос сорвался на хрип. — Оттолкни меня сейчас, не отдавай себя чудовищу.

Его слова ещё висели в воздухе, а сам он уже противоречил им: горячая головка его члена скользнула по моим влажным складочкам. Он будто проверял, выжидал, дрожал от сдержанности, но не входил, ждал моего ответа.

Я раздвинула ноги шире, раскрылась для него, глядя прямо в глаза, — мой безмолвный знак «да».

Он судорожно выдохнул, уткнулся лбом в мою щёку и прошептал:

— Прости меня…

И сразу же запечатлел поцелуй на моих губах — глубокий, требовательный, полный огня. Его бёдра двинулись вперёд, и больно-сладкое ощущение затопило меня, когда он лишил меня невинности.

Я выгнулась, вцепилась в его плечи, и беззвучный стон сорвался из груди. Он замер, крепко удерживая, будто боялся причинить ещё больше боли.

— Потерпи, — хрипло сказал он, целуя слёзы, что выступили у меня на глазах. — Сейчас станет легче.

Он не отпускал меня из поцелуя — мягко, горячо, жадно. Его губы словно забирали на себя мою боль, отвлекали от резкого, рвущего ощущения внутри.

Я дрожала, вцепившись в его плечи, а он всё ещё держал меня осторожно, почти неподвижно, пока боль понемногу не начала стихать. Его дыхание смешивалось с моим, и я чувствовала, как постепенно тело перестаёт сопротивляться — в нем распускается что-то новое, непривычное, тянущее.

Он заметил это — по моему дыханию, по тому, как я уже не отталкивала, а тянулась ближе. Его губы снова накрыли мои, но теперь поцелуй был иным: страстным, жадным, срывающим остатки сомнений.

И тогда он двинулся. Сначала медленно, будто проверяя каждую мою реакцию, каждое движение. Я застонала беззвучно, и этот стон был уже другим — в нём не было боли, только отклик.