Он криво усмехается.

— Думаешь, приду среди ночи и полезу к тебе в постель? Или устрою засаду в ванной? — Назар прищуривается. Его усмешка обижает сильнее, чем крик. — Ника, ты не там ищешь маньяка.

— Тогда объясни нормально.

Обхватываю сумку обеими руками, прижимая её к груди, как щит.

— Зачем? Почему именно сейчас? Что за срочность?

— Потому что выбора нет, — резко обрывает он. — Я не собираюсь обсуждать детали. Хочешь, чтобы тебя с Надей использовали против меня?

Стискиваю губы, сердце бьётся в груди, как пойманная птица.

— Назар, это моя квартира. Мой дом. Ты не имеешь права…

— Ошибаешься, — перебивает. Его голос становится жёстче, будто терпение закончилось, он сейчас просто выхватит сумку и бесцеремонно возьмёт то, что требуется. — Пока над вами нависает угроза, у меня есть право на всё. И на твой дом в том числе.

— Назар… — прошу, но он не даёт вставить ни слова.

— Ключи, — повторяет сухо, и ладонь снова оказывается рядом с моим лицом. — Давай!

Я держусь ещё секунду, две. В груди жар, руки ледяные. Понимаю: сопротивляться бессмысленно. Он не отступит.

Слёзы щиплют глаза, когда роюсь дрожащими руками в сумке и вытаскиваю связку. Звон металла кажется громче выстрела.

Прокудин берёт ключи, и его горячие пальцы на миг касаются моих. Нас обоих бьёт током, я резко отдёргиваю руку, будто обожглась. И тут же получаю поцелуй в макушку:

— Правильное решение, — хвалит Назар.

Он разворачивается к двери, но на пороге вдруг замирает, словно что-то забыл:

— И, Ника… не вздумай больше встречаться с Астаховым. Он под колпаком. И если продолжишь с ним общаться, это закончится плохо.

Молча киваю, потому что слова застряли в горле. Во рту сухо, в голове туман, ноги ватные.

— Надя про тебя спрашивает, — вырывается у меня, сама не понимаю, зачем.

На лице Назара мелькает боль. Губы вытягиваются в тонкую линию, желваки прокатываются под кожей и превращают скулы в два острых пика.

— Потерпите немного, — говорит он уже тише. — Скоро всё закончится. И мы будем вместе.

Его уверенность пугает больше всего. Он верит.

А я… Я чувствую… Откуда-то изнутри знаю, что он ошибается.

Вместе мы будем нескоро.

А может, вообще никогда…

После обеда выхожу из кабинета, ноги сами несут меня к приёмной. Внутри тихо, только слышится редкое постукивание ногтей по экрану телефона.

Нина сидит за стойкой, откинувшись на спинку кресла, вяло перелистывает ленту.

Как всегда: если шефа нет — никакой суеты, никакой имитации бурной деятельности.

В другое время она бы тарабанила по клавиатуре, будто от её пальцев зависит работа всей компании.

— Нин, — наклоняюсь к стойке, стараясь говорить непринуждённо. — Ройзман приехал?

Секретарь лениво поднимает глаза. Они у неё выпуклые, чуть навыкате, и в такие минуты она особенно похожа на сонную рыбу в аквариуме.

Губы бледные, в уголках — следы яркой помады, небрежно стёртой салфеткой. На ней сегодня сиреневая блузка из дешёвого полиэстера, который поблёскивает при движении, на шее несколько цепочек из белого металла, тусклые волосы стянуты в низкий хвост.

— Да с утра уже, — протягивает она. — К твоему бывшему заходил. С Аллой вместе. Она, кстати, как ошпаренная из кабинета вылетела и к себе убежала. Ну и Ройзман потом быстро свалил.

Я моргаю, переваривая сказанное.

Нина, кажется, получает удовольствие от своей роли всезнайки и первой сплетницы офиса.

Она подаётся вперёд, понижает голос:

— Потом Назар Сергеевич начбеза вызвал. И, представляешь, тот сразу отозвал пропуск Астахова. Всё, уволили твоего Лёнечку.

В её голосе сквозит колкая издёвка.

Я медленно выдыхаю:

— Ну, раз уволили, значит, было за что.

— Ага. Было… — она щёлкает ногтем по телефону, губы её растягиваются в кукольной усмешке. — За драку с директором? Или за то, что клинья к тебе подбивал?

Сердце ухает вниз.

Так вот какие слухи гуляют! Я и не подозревала, что моя личная жизнь обсуждается всем коллективом. Про дружбу с Лёней, конечно, знали многие. Мы не прятались. Но как они узнали про драку? Неужели сам Астахов разболтал?

— Нина, — стараюсь держать голос ровно, не выдать волнения, но в нём слышны высокие нотки. — Что за глупости. Я здесь вообще ни при чём.

Она фыркает, отводя взгляд к экрану, и я понимаю: выводы Ниночка уже для себя сделала и теперь наверняка поделится ими с коллегами.

— Вероника, — вдруг снова поднимает глаза. — А ты же в курсе, что Прокудин женат?

Вздрагиваю. Лицо мгновенно вспыхивает, краска растекается по нему душной вуалью.

— Конечно, — с трудом выдавливаю из себя.

— А кто его тесть, знаешь? — в её голосе любопытство, смешанное с удовольствием, словно она тянет из меня жилы ради собственного развлечения.

— Нет, — отвечаю резко. — Ну-ка, просвети.

Глаза Нины блестят, она будто смакует момент.

— Важный чиновник. Был. Но умер. Завтра похороны. Теперь Назар Сергеевич главный в семье. И жена, и тёща на нём…

Слова врезаются в меня, как несущийся по гоночной трассе болид.

Воздух вылетает из лёгких. Я хватаюсь за край стола, пальцы мгновенно леденеют, ногти скользят по гладкой поверхности.

Меня качает, будто земля ушла из-под ног.

Вот оно! Прокудина никогда не бросит жену, которая носит его ребёнка, и тёщу, оставшуюся без опоры. Они обовьют его, как плющ, и не отпустят…

Назар сильный. А сильные мужчины редко выбирают свободу, когда на кону стоит долг и чужая жизнь.

Слышу собственный стук сердца в ушах. Колючий ком обиды царапает горло.

— Ты чего, Вероника? — лениво тянет Нина, но в её глазах мелькает любопытный огонёк, будто она наслаждается моей реакцией.

Поджимаю губы, но не отвечаю. Сил нет…

В груди нарастает холодная, глухая пустота.

Назар говорил мне о будущем, обещал: «Потерпите немного». А я вдруг ясно вижу: никакого «вместе» не будет. Не со мной. Не с Надей.

У него уже есть семья. Жанна цепкая и жадная. Тёща… Не знаю, какая там тёща, но думаю, что у такой дочери и мама соответствующая. И он будет их тащить…

Мне хочется уйти, спрятаться в своём кабинете, чтобы никто не видел моего лица. Потому что оно сейчас выдаёт всё: и боль, и отчаяние, и злость на саму себя.

Я делаю шаг назад, но рука всё ещё сжимает край стола. Кажется, если отпущу — упаду.

Отстраняюсь от стойки, с трудом выпрямляясь. Кажется, ноги налились свинцом, колени подгибаются. Нина что-то ещё говорит, но слова проходят мимо, как через воду.

Дверь моего кабинета закрывается за спиной глухо, и я мгновенно прислоняюсь к ней затылком. Холодная поверхность приятно холодит, будто ледяной компресс на раскалённую голову.

Внутри что-то рвётся. Дышать тяжело. Грудь сжимается, будто туда вбили клин.

Делаю пару шагов к столу и опускаюсь на стул, но тут же срываюсь, встаю и начинаю ходить по кабинету. Каблуки глухо стучат по полу, этот звук будит во мне какую-то воинственность, решимость.

Раз-два-три… Раз-два-три…

Ярость растекается по венам, в крови гуляет адреналин, пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Слишком больно. Слишком обидно.

На глаза наворачиваются слёзы, горячие, злые, как ртуть. Я смахиваю их тыльной стороной руки, но они снова катятся.

— Дура, — шепчу я себе. — Ника, какая же ты дура…

На мгновение мне кажется, что я слышу его голос: «Потерпите немного. Всё закончится». Эти слова отзываются эхом, но теперь они звучат, как ложь.

Вдох, выдох. Я падаю в кресло, утыкаюсь лицом в ладони.

Перед глазами всплывают картинки: Надя с её тонким голоском «Мама, папа придёт?». Назар с его «Скоро всё закончится». И я, которая открыла рот и снова поверила ему…

Резко выпрямляюсь.

— Хватит! — почти кричу на себя.

Я понимаю: ждать Прокудина бессмысленно.

И работать рядом с Назаром, я больше не смогу. Зная, что у него скоро родится ребёнок, а моя дочь будет расти без отца…