— Назар, она потребовала, чтобы я уволилась и уехала из города. Сказала, что иначе испортит мне жизнь.

Едва удерживаюсь, чтобы не врезать кулаком по стене. Ярость поднимается внутри обжигающей волной и требует выпустить её на свободу.

— Чёртова стерва! — голос срывается на хрип. — Ник, не нервничай. Я со всем разберусь. Обещаю.

— А если не получится? — она смотрит прямо, без привычного избегания. — Если она действительно беременна? От тебя? Как ты поступишь?

Делаю шаг вперёд и хватаю её за плечи. Смотрю так, что самому страшно от собственного напора:

— Я не позволю ей разрушить вашу жизнь. Ни твою, ни Нади. Никогда.

Её глаза дрожат, но она не отводит взгляда.

— Ты слишком уверен в себе. Даже не понимаешь, что разбил когда-то моё сердце, я его по кусочкам собирала шесть лет. А сейчас можешь разбить сердце собственной дочери.

Внутри меня две силы. Одна — это непреодолимое желание сорвать с себя пиджак, остаться, улечься рядом с дочкой, вплестись в их жизнь навсегда. Другая — холодный расчёт: сначала нужно аннулировать брак с Жанной, отрезать эту гниль под корень.

— Ника, дай мне время. Немного. Я покончу с этим и вернусь. К вам, — голос срывается, потому что это единственная правда, которая держит меня на ногах.

Она молчит. Только лифт подъезжает, двери раскрываются с глухим звоном. Я шагаю внутрь, но взгляд всё равно остаётся на ней.

Вероника стоит у проёма, руки скрещены на груди, и я читаю в её лице всё: боль, обиду, неверие и то самое крошечное «надеюсь», которое обязан оправдать.

Стискиваю зубы.

В голове лишь одно: поскорее вывести Жанну на чистую воду и вернуться к своим девочкам...

Вваливаюсь в квартиру, даже не раздеваясь. Галстук душит, срываю его на ходу, пиджак бросаю прямо на пол. Сердце колотится так, будто я бежал марафон.

Перед глазами, как приколоченная, стоит Вероника. Её взгляд, дрожащий голос, страх после угроз Жанны.

В гостиной полумрак. Лампа горит приглушённо, пахнет дорогими духами. Жанна сидит на диване, как всегда безупречная: шёлковое вечернее платье, макияж, волосы уложены профессионально, бокал вина в руке.

Похоже, «беременность» никак не повлияла на тягу к алкоголю.

Улыбка на лице хищная. Подозрительно спокойна для женщины, которая якобы носит ребёнка.

— Наконец-то, — протягивает она, делая глоток. — Я уж думала, ты совсем не вернёшься.

— Пришёл поговорить. Что ты творишь? — рычу. — Зачем к Веронике ходила? Не стоит её впутывать в наши разборки. Мы с тобой в самом начале говорили, что освободим друг другу от брачных уз, когда понадобится.

— Назар, всё изменилось, — она кладёт ладонь на живот, будто уже ощущает там жизнь. — Я же сказала, что ты станешь отцом.

Сжимаю кулаки так, что мышцы напрягаются до самого плеча, а костяшки белеют.

— Жанна, не играй со мной. Беременные не хлещут вино и не зависают на тусовках до полуночи.

— Это безалкогольное вино. И я была на деловом мероприятии. Ты не рад нашему ребёнку? — её губы дрожат, но в глазах сталь. — Хотя чему я удивляюсь. Скажи честно, ты ведь был у неё? У своей бывшей.

Не отвечаю. Незачем. Признание написано на моём лице.

— Знаешь, Назар, — она наклоняется вперёд, в голосе звенит яд. — Я никому не позволю разрушить мою жизнь. Ни ей, ни её убогой дочке.

— Закрой рот, — бросаю сквозь зубы.

Она смеётся. Смех звенит тонко, как стекло перед тем, как треснуть.

— Ты думаешь, всё так просто? Развестись, упорхнуть к своей провинциальной девке? Мой отец не позволит. Он слишком много в тебя вложил сил и времени. Тебя сделают изгоем, а её вышвырнут из Москвы, если она встанет у меня на дороге.

Подхожу ближе. Внутри клокочет ярость, но я сдерживаюсь. Если сорвусь сейчас — проиграю.

— Послушай внимательно, — мой голос становится низким и твёрдым. — Мы всё равно разведёмся, как бы ты не противилась. Если ребёнок мой, я буду помогать. Но не смей приближаться к Веронике и к моей дочери.

Жанна выгибает бровь, кривит накрашенные алой помадой губы.

— Значит, ты так переживаешь за дочь? — улыбается, как будто только что выиграла партию. — Ах, Назар, ты так предсказуем.

Холод пробегает по спине. Я понимаю, что она получила рычаг давления на меня. Нашла самое уязвимое место в броне.

Я делаю шаг назад. Воздух в комнате густой, липкий, как мёд, в котором хочется захлебнуться.

— Последний раз предупреждаю, — бросаю. — Не тронь их.

Разворачиваюсь и ухожу в свой кабинет, захлопнув дверь так, что со стены сваливается её дорогущая убогая картина.

Там, в одиночестве, наконец, позволяю себе выругаться. Это ловушка. Злость душит, к ней примешивается страх за Веронику и Надю.

За себя я не боюсь: уже был изгоем и ничего, выжил, снова вскарабкался по карьерной лестнице. Да и с Липатовым можно договориться: я знаю о его мутных делишках. Если начнёт давить — не побрезгую шантажом.

Достаю телефон, смотрю на экран, на список вызовов. Пальцы сами тянутся набрать Нику. Сказать: «Ничего не бойся, я рядом». Но я глотаю этот импульс: не время.

Сейчас я должен придумать, как разорвать эту петлю. Как вырвать нас всех из этого дерьма и вернуть то, что принадлежит мне по праву. Моих девочек.

Иду в гардеробную, переодеваюсь, затем в ванную, принимаю холодный душ и ложусь спать в кабинете. В спальню даже не заглядываю.

Не хочу больше находиться в одной постели с холодной, ядовитой змеёй…

Утром просыпаюсь с тяжёлой головой, будто всю ночь пил, хотя к алкоголю даже не прикасался.

Это не похмелье. Это другой яд — страх, злость и бессилие, адскую смесь эмоций.

Выхожу на балкон. Москва ещё сонная, редкие машины лениво катят по шоссе. Вдыхаю прохладный воздух, но легче не становится.

В голове стоит Вероника. Её глаза у лифта, в которых боль и обида. И Надя, прижимающаяся ко мне, доверчиво спрашивающая: «Папа, завтра придёшь?» Да, я обещал. И сдержу слово.

Я не имею права оставлять их одних под прицелом Жанны. Она пойдёт на всё. Она уже пошла.

Телефон лежит на столике. Я беру его, возвращаюсь в кабинет, плотно закрываю дверь. Пальцы набирают номер адвоката, Егора Карельского. Время действовать, а не ждать.

— Здравствуйте, Егор Николаевич. Простите, что так рано беспокою.

— Назар Сергеевич, доброе утро, — голос сонный, не ранняя пташка адвокат. — Не думал, что вы так рано.

— Вы можете подготовить бумаги на развод? Это срочно.

Пауза.

— Хорошо, сегодня займусь. А что, есть серьёзные основания для такого решения?

— Более чем, — срываюсь я. — И добавьте пункт о возможном установлении отцовства. Я не верю в беременность своей жены.

Чувствую внутри злость и решимость. Не собираюсь тянуть с разводом. Надо скорее разрубить этот Гордиев узел.

Карельский быстро включается в тему:

— Хорошо. Давайте встретимся вечером в моём офисе, обсудим детали.

— Добро.

Сбрасываю звонок, провожу ладонью по лицу.

Но одного развода мало. Я слишком хорошо знаю Жанну. Её семья, её связи — они не отпустят меня легко. Нужно подстраховаться.

Снова ныряю в контакты телефона и нахожу другой номер. Старый друг, с которым мы не общались годами, но которому я запросто могу доверить жизнь.

Человек, способный нарыть любую информацию и закопать там, где никто не найдёт.

— Алло, — хриплый голос отвечает после трёх гудков.

— Алексей, это Прокудин. Мне нужна твоя помощь.

Молчание. Потом тихий смешок:

— Я думал, ты уже совсем про меня забыл, Назар. Что случилось?

Бывший оперативник, теперь частный детектив, Решетов не афиширует свою деятельность. Его контакты передают из рук в руки, на ухо и в темноте.

— У меня грядёт непростой развод. Моя жена утверждает, что она беременна, но я не верю. Скорее всего, врёт. Хочу узнать правду, и есть ли у неё любовник.

— Хорошо. Но это не бесплатно, ты же понимаешь. Любая информация продаётся и покупается, вопрос только в цене.