Ульяна прижала ладони к горящему лицу и расплакалась, понимая, что он прав. Она плакала горькими слезами вины, которая, похоже, станет только тяжелее. Вокруг неё вдруг сомкнулись объятия и она чуть в них не задохнулась, отвыкнув от запаха мужчины, с которым десять лет просыпалась в одной постели. Он осторожно гладил её по вздрагивающей от рыданий спине.

— Ты лучшая мать нашим детям, которая только могла у них быть… — приговаривал Саша, который и на случай её материнской истерики приготовил неоспоримые аргументы.

Она всё плакала и плакала, аргументы понемногу заканчивались, солнце давно скрылось за горизонт, а закатом так никто и не полюбовался. Саша так и не понял, что женщина в его объятиях плачет совсем не о том…

Свет встречных фар в темноте ночной трассы резал глаза до слёз, в машине было непривычно тихо без болтовни сыновей с заднего сиденья. Саша оставил Ульяну с детьми на даче, уступив ей своё спальное место. Пусть побудет с мальчишками наедине, они по ней очень соскучились, она приезжала всего три раза на выходных за время её переезда.

В какой-то момент Саша понял, что слёзы катятся по щекам не от слепящего дальнего света, а от того, что он, наконец, в полной мере осознал, что на самом деле потерял за этот год: её доверие, её безграничную любовь, её веру в него и в них. Он резко дал по тормозам возле обочины, глаза уже не видели ничего, а в носу будто застрял аромат её волос, который он украдкой вдыхал, пока она плакала у него на груди. Он просидел в машине почти час, собирая мысли и чувства воедино, завёл мотор и поехал вперед, через три километра был разворот обратно. Чем ближе он был, тем больше он понимал, что обратно Ульяне нельзя. Он не имеет никакого права обрезать ей крылья ещё раз.

Окна отчего дома встретили его тёплым светом. Что бы ни случилось, Саша знал, что может сюда вернуться и его примут не с распростёртыми объятиями, так с подзатыльником от отца. Виктор будто знал, что сын приедет, ждал его у крыльца, поглаживая приблудную дворнягу, которая ошивалась у них во дворе. Он понял всё по поникшей голове сына, с которой он шёл к нему навстречу.

Виктор тяжело вздохнул, останавливая поток отцовских мудростей на все случаи жизни. Он понимал, сколько бы родители не учили своих детей урокам жизни, которые они прошли сами, ребёнок, сколько бы ему не было лет, должен набить шишки сам. Он похлопал сына по плечу и мудро промолчал.

Маленькая девочка в это время плакала на плече своей мамы, которая поняла родительскую участь гораздо раньше. Ей лишь оставалось болеть всем сердцем за каждую слезинку дочери, которая потеряла любовь, но хотя бы понемногу обретала себя.

Полтора года спустя

Ульяна подбирала последние хвосты перед Новым годом — за себя, за всех подчинённых. Последнюю неделю она засиживалась на работе допоздна, но её это всё меньше беспокоило, она привыкла к такому темпу жизни и работы. За год она объездила несколько городов, выступая на митапах аналитиков от лица компании. На этой неделе у неё отменилась командировка, чему она была несказанно рада, за этот год очень устала от перелётов.

На личную жизнь времени было так мало, что она выбрала для себя самый удобный вариант — всё ещё Богдан.

Который в отличие от неё вместо наращивания темпа в карьере, его немного снизил. Он меньше времени проводил в командировках, больше в столице, где они теперь встречались. Для неё эти отношения были скорее для здоровья и хорошего настроения, но для него будто всё начало становиться слишком серьёзно. Богдан жил в своей холостяцкой квартире, Ульяна в съёмной, где было место для всех гостей, которые к ней часто наведывались. Она предпочитала встречаться на территории Богдана, оставляя свою единственному самцу — Трюфелю.

«Переехала за сотни километров от детей из-за карьеры, да ещё и с котом» — этой десятитонной гирей вины и общественного осуждения Ульяну могло бы раздавить, да только она подняла руку, махнув ею, приправив отборным матом, на всё это авторитетное мнение незнакомых ей людей. В этом вопросе поддержкой ей стал отец её детей, который ни разу её ни в чём не упрекнул, как и его семья, с которой она стала снова общаться. Пусть она так и не вошла в чат Громовых обратно, но её регулярно поздравляли со всеми праздниками, как и Шпуля желала всего самого наилучшего бывшим родственникам.

Только с Катериной связь была будто безвозвратно потеряна, от чего на душе у Ульяны было пусто, как у анорексички в холодильнике. Катя словно общалась с ней только из вежливости, как и с братом. Её прежняя теплота из улыбки в их сторону будто испарилась. Из той же вежливости Катя пригласила её на свою свадьбу в прошлом году. Ульяна тогда не была готова видеть там всю семью, к которой не имела отношения, как бы Саша её не уговаривал, что все будут рады её видеть, особенно, две его старенькие бабушки.

Спустя время у неё всё устаканилось и в жизни, и в душе.

Она привыкла к расписанию встреч с детьми — раз в месяц она ездила к ним на четыре дня, они проводили у неё все каникулы, приезжая вместе с бабушкой. Один раз Ульяна съездила с ними в Египет зимой, Саша вывез их летом в Испанию, куда Катерина перебралась с мужем. Может, брата она не жаловала, а вот племянников всё ещё обожала.

Саша жаловался на мужа Катерины своей бывшей жене:

— Этот Великан смотрит на меня так, будто стоит мне слово сказать, которое ему не понравится, он мне кадык вырвет.

— Я думаю, тебе лучше помалкивать, — смеялась над ним Уля. — Он ведь может и вырвать! Ты руку его видел?

С Сашей у них теперь был еженедельный сеанс видеозвонков в субботу поздно вечером — обсуждение успехов и новостей из жизни сыновей, их поведение. Ульяна отмечала, что Саша вырос как отец на сотню пунктов вверх, это было заметно по поведению сыновей, для которых папа теперь был во всём авторитет. Когда они проводили каникулы у Ульяны, стоило им куда-то сходить в интересное место, как они тут же звонили отцу, чтобы поделиться впечатлениями. Саша ни разу не пропустил звонок, не отмахнулся, ссылаясь на работу или занятость, он всегда внимательно слушал, что они ему рассказывают. Как и Ульяну он теперь слушал даже слишком внимательно, будто записывал каждую из их субботних встреч, а потом пересматривал.

Ни разу они не пропускали эти субботние рандеву. Поначалу эти созвоны были с какой-то грустинкой и отголосками боли, потом в них появилась лёгкость, искренний смех, даже мягкие оттенки флирта. Они будто стали друзьями почти «по переписке» — жаловались на переработки, делились успехами, иногда Ульяна проводила их встречи за бокалом вина, Саша предпочитал вишнёвую настойку дяди Бори. Их разговоры могли затянуться на пару часов. Они говорили обо всём — о новой работе Саши, которая ему очень нравилась, о её работе, о новых хобби, досуге, но они усиленно обходили тему личной жизни. Будто каждый из них боялся задать вопрос «у тебя есть кто-то серьёзный?». Наверное, каждый из них понимал, что нет, раз они проводили субботний вечер друг с другом.

Хотя у Ульяны было чёткое любовное расписание — встречи с Богданом только в будни, выходные она предпочитала посвящать себе любимой. Она теперь много что научилась делать для себя, а не для других. Например, жить.

На ней висела ответственность перед компанией за работу всего отдела, а бонусы за это она тратила не только на детей, но и на себя без зазрения совести. Ульяна воспользовалась корпоративным предложением и взяла беспроцентный кредит на жильё, которое приобрела не в Москве. Продав свою однокомнатную квартиру, она замахнулась на трёшку.

Для неё столица была всё-таки временным вариантом, Саша был прав, не всем подходит такой ритм жизни. Ульяна пока справлялась, дав себе ещё год-полтора, за который расплатится за жильё, если очень хорошо поработает. Потом решит, как ей дальше жить и где.