Крольчонок сумела перехитрить самого Ворона.

Собрав последние крупицы сил, мне удается сесть. Внимание привлекает металлический звон. Пальцы нащупывают на шее что-то жесткое и холодное. Лавли успела надеть на меня кожаный ошейник — достаточно широкий, чтобы не задушить, но слишком узкий, чтобы его снять.

Сучка!

Я ощупываю шероховатую поверхность ошейника, нахожу сзади замок и ведущую к потолочной балке цепь. Сердце замирает.

Она посадила меня на цепь, как собаку.

Адреналин вновь обжигающей волной разливается по венам. Я пытаюсь встать, однако цепь следует за мной по пятам. У балки лежит двухместный матрас. Кипящая ярость накатывает волнами.

Как долго она планирует держать меня здесь?

Я дергаю цепь — она надежно приварена к балке. Ни ключа, ни каких-либо засовов поблизости нет.

Что за херь ты творишь!

— Лавли! — кричу изо всех сил, и мой голос эхом разносится по пустому подвалу, наполненному яростью и отчаянием. Я сжимаю цепь в ладонях и отчаянно тяну ее, но пальцы лишь скользят по шершавому металлу.

Беспомощность, от которой я столько лет убегал, возвращается с неистовой силой. Темное прошлое обрушивается на меня и душит, запирая в своей тесной клетке. Я снова чувствую себя тем мальчишкой в темном шкафу. Без сил, без надежды на помощь.

— Лавли! — рык ярости вырывается из груди.

Эхо моих криков заполняет мрачное пространство подвала. С каждым новым воплем отчаяние накатывает все сильнее, а тьма будто смыкается вокруг плотным кольцом. Господи, я словно испуганная девчонка, боящаяся темноты.

Но Лавли не спускается вниз. Не отвечает ни слова. Здесь есть только глухая ярость, которая разрастается все сильнее и питается осознанием того, что именно она заперла меня в этом подвале.

Я хватаю цепь обеими руками и яростно дергаю — все бесполезно. Металл намертво вмонтирован в потолочную балку. Волна беспомощности отнимает последние силы.

С яростным ревом отбрасываю цепь и направляюсь к матрасу — каждое движение сопровождается оглушительным лязгом металлических звеньев.

Падаю на матрас, грудь тяжело вздымается от прерывистого дыхания. Смирение, словно горькое лекарство, медленно наполняет меня изнутри. Я могу кричать ее имя до хрипоты — она все равно не ответит.

Лав не спустится, чтобы освободить меня, пока не удовлетворит свою жажду мести.

Я смотрю в потолок, и по мере того как ярость отступает, ее место заполняет тяжелое чувство вины. Не перестаю думать обо всем, что ей сделал, о боли и страданиях, которые причинил своими руками.

Может быть, тюрьма действительно станет моим единственным правильным местом.

Я сижу, прижавшись к перилам, подтянув колени к груди и вслушиваясь в приглушенные крики Мэддокса, доносящиеся из приоткрытой двери подвала. Каждое его слово, пропитанное яростью и отчаянием, словно нож пронзает мое сердце — то самое сердце, которое он уже успел разбить вдребезги. Оно болезненно сжимается от его умоляющих возгласов, но я изо всех сил сдерживаюсь от соблазна спуститься, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

Он должен наконец понять, что со мной нельзя играть безнаказанно. Особенно после того, что я узнала.

Дрожащими руками я прикуриваю сигарету, глубоко вдыхая знакомый запах — табак и неповторимый аромат Мэддокса. Мой взгляд падает на его зажигалку. Пламя танцует передо мной, и разум уносит меня в ту роковую ночь.

Мэддокс истязал меня этим огнем, заклеймил, словно животное, а затем заставил сжечь человека.

Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь заглушить его душераздирающие крики и прогнать мучительные образы, которые грозят поглотить меня целиком. Но как бы я ни старалась, чувство вины все равно остается, тяжелым якорем утягивая в пучину раскаяния.

Случилось бы со мной то же самое, что и с тем несчастным мужчиной, если бы я тогда отказалась подчиниться?

По моей щеке скатывается одинокая слезинка. Я отчаянно пытаюсь убедить себя в правильности своих поступков, но где-то глубоко внутри тихий голос сопротивления нашептывает о вине и сомнениях.

Не зашла ли я слишком далеко? Не превращаюсь ли я в то, чего всегда больше всего боялась?

Но реальность обрушивается на меня вновь, напоминая, зачем я здесь и почему приняла решение его запереть. Мэддокс больше не тот, в кого я влюбилась. Он — Тень, мой самый страшный кошмар, который воплотился в реальность.

С тяжелым вздохом поднимаюсь с пола, вытираю слезы, которые так и норовят скатиться по щекам, и тихонько прикрываю дверь подвала. Тишина становится почти осязаемой, нарушаемая лишь моим учащенным дыханием.

Я направляюсь в свою комнату и вспоминаю, как мучительно было тащить его без сознания вниз по лестнице. Каждый шаг превращался в изнурительную битву с его весом и ростом, даже несмотря на то, что я подстелила простыню, чтобы волочь его.

Когда мы добрались до лестницы, мне пришлось столкнуть его вниз, и до сих пор в ушах стоит звук того, как он неловко скатился по ступеням. В тот момент меня охватил леденящий страх — а вдруг я покалечила его насмерть? Что будет, если он очнется прямо посреди лестничного пролета?

Я выключаю его телефон и кладу в тумбочку вместе с остальными его вещами, после чего без сил падаю на кровать. У меня было целых четыре дня на то, чтобы все тщательно подготовить.

Я попросила Рут навести порядок в подвале и привести в надлежащий вид небольшой санузел — там нет душа, только унитаз, поэтому Мэддоксу придется довольствоваться мокрым полотенцем, если он захочет поддерживать гигиену.

Еще я наняла сварщика, чтобы приварить цепь к колонне. Я заметила его любопытный взгляд, но он оказался достаточно тактичным, чтобы не задавать лишних вопросов.

Я ворочаюсь на кровати, отчаянно пытаясь уснуть, однако тревожные мысли не дают мне покоя. До сих пор я не нашла ответа на главный вопрос: что же мне делать с Мэддоксом? Лишение его власти и права выбора — неплохое начало, но этого мало. Подобные меры не заставят его испытать те же страдания, которые он причинил мне.

Навязчивый звон будильника вырывает меня из сна, заставляя сонно моргать. Почти машинально протягиваю руку и выключаю раздражающий сигнал, мечтая проваляться в кровати весь день.

После быстрого душа, размышляя о том, как прошла первая ночь моего «гостя», надеваю простое черное платье с длинными рукавами и кеды All Star.

Я пускаясь на первый этаж, насыпаю корм в миску Нотурно, затем готовлю сытный тост и немного апельсинового сока. Ставлю завтрак на поднос — это для Мэддокса. Я посмеиваюсь над абсурдностью ситуации, но, увы, ни один свод правил не предусматривает подобных обстоятельств. И предложить ему хотя бы относительно «приличное» пребывание — единственное, чем я могу немного смягчить вину за то, что опустилась до его уровня.

Глубоко вдыхаю, беру поднос дрожащими руками и направляюсь к подвалу. Каждый шаг кажется невыносимо тяжелым — будто иду прямо в логово льва... или, точнее, в берлогу самого дьявола. Дверь подвала скрипит, когда я открываю ее и включаю свет, освещая себе путь.

Спускаясь по ступеням, я чувствую, как дыхание становится частым и поверхностным. Приглушенная какофония криков Мэддокса сменилась тяжелой, давящей тишиной. Сердце колотится как безумное, когда наши взгляды встречаются.

Он сидит на матрасе, прислонившись к стене, и наблюдает за каждым моим движением так пристально, что я едва не отступаю назад. Я чувствую себя добычей, все мое существо напрягается, превращаясь в натянутую струну, улавливающую малейшую угрозу.

Останавливаюсь у черты, которую начертила мелом на полу — невидимая граница, которая нас разделяет. Нельзя терять бдительность. Особенно с ним.

— Надо же, крольчонок наконец соизволила появиться, — бормочет он с циничной ухмылкой, и в его глазах вспыхивает зловещая искра. Кровь закипает от одного звука этого ненавистного прозвища в его исполнении. Пальцы сжимают поднос, а мышцы напряжены до предела, готовые к мгновенной реакции.