Я опускаюсь на матрас, желая, чтобы она просто достала оружие и покончила с этим. С каждой минутой стены будто сжимаются все теснее.

— Я задыхаюсь здесь, — цежу сквозь зубы.

Она поднимает бровь, недоверчиво сверля меня взглядом.

— Сейчас половина второго. Я принесу тебе часы, ведь ты еще не скоро отсюда выйдешь, — от ее слов внутри все сжимается.

Она уже собирается подняться по лестнице, но вдруг останавливается и бросает на меня вопросительный взгляд.

— Что ты имеешь против Девона Маккоя?

Челюсти сводит, и я стараюсь сдержать отвращение, чтобы оно не отразилось у меня на лице.

— Скажу, если ты останешься еще немного и расскажешь, как прошел твой день, — я не в том положении, чтобы торговаться, но за эти две ночи я уже на грани.

Лавли задумывается, затем садится на ступеньку и ставит поднос рядом.

— Я была в «Вангард». Потом меня вызвали к декану — за то, что я дала пощечину Кэмерон вчера утром. Ну а теперь мы разговариваем.

— Почему ты ее ударила?

— Сначала ты рассказываешь про Маккоя.

Я опускаю голову и смотрю на сцепленные руки, понимая, какой будет ее реакция.

— Он брат того, кого я убил, — я наблюдаю, как на лице Лав отражается шок. Ее губы приоткрываются, но она тут же сжимает их в тонкую линию.

— Все это время... — Она резко поднимается, заметно взволнованная, пытаясь осмыслить услышанное. — Ты... ты приблизился ко мне только для того, чтобы у него не осталось шансов?

— Лав... — Делаю шаг к ней, насколько позволяет цепь.

— Девон знает, что это был ты? — перебивает она. — Поэтому между вами эта вражда?

— Он подозревает, но доказать не может, — отвечаю я, замечая откровенное недоверие на ее лице.

— Когда я думаю, что хуже уже быть не может, ты находишь способ меня удивить!

Я протягиваю к ней руку, но она слишком далеко.

— В ту пятницу, тринадцатого... — бросаю я, лишь бы задержать ее. — Я участвовал в нелегальном бою. Сошелся с человеком, которого никто никогда не побеждал. Он пал от моей руки, а потом пришел ко мне с ножом.

— Твой отец — полицейский, Мэд. Ты должен был обратиться к нему, а не сжигать и расчленять тело.

— Это был человек, который пытался меня убить, — рычу я, воспоминание обжигает изнутри.

Лавли качает головой, отступая на шаг.

— Девон имеет право знать, где его брат...

— Какого черта тебе так важен этот червь? — не выдерживаю я.

— В отличие от тебя, он единственный, кто был честен со мной после возвращения.

— А я честен с тобой сейчас, — я стараясь смягчить голос.

— Ты заперт, в цепях... твои слова ничего не стоят, Мэд, — в ее глазах мелькает презрение. Она поворачивается и уходит, ее шаги гулко отдаются в моей голове.

Тишина подвала становится невыносимо громкой, когда она исчезает. Я валюсь на матрас, позволяя эмоциям раздирать меня изнутри. Потому что даже если она когда-нибудь меня отпустит, уже ничто не изменит того факта, что Лавли Блоссом навсегда останется для меня недосягаемой.

Я опускаю голову на руки, которые лежат на столешнице, чувствуя себя опустошенной и разбитой. Уже четвертый день я пребываю в таком состоянии. С тех пор как Мэддокс раскрыл мне всю правду, мои мысли пребывают в смятении — они мечутся и кружатся, словно листья на ветру за окном.

Девон потерял брата... брата, который пытался убить Мэддокса... И пусть тот поступил неправильно, я все равно чувствую, что должна рассказать Девону правду, чтобы он смог отпустить прошлое и жить дальше без этого груза.

Но, черт возьми, как я могу сделать это, не раскрыв всей правды?

Мой мазохистский разум никогда не выдаст Мэддокса властям. Наверное, поэтому я продолжаю терзать саму себя.

На днях я спустилась к нему и принесла радио-будильник и «Анну Каренину» — единственную книгу, которую оставила моя мать, когда мы переехали в Калифорнию. Мэддокс сказал, что читать ее — хуже пытки. Ну, если у него еще хватает сил на шутки, значит, он в здравом уме.

— Лавли, ты не будешь есть? — спрашивает Рут, стоящая у меня за спиной.

Я качаю головой.

— Спасибо, Ру, но я не голодна, — отвечаю, глядя на нетронутый обед перед собой. — Оставь все как есть, я потом уберу.

Она улыбается и кивает.

— Ладно, я тогда пойду. Зайду к твоему отцу и оставлю кое-какие покупки, — она снимает сумку с крючка.

Как только Рут уходит, я снова погружаюсь в свою депрессивную пустоту. Экран телефона загорается — видеозвонок от мамы. Я делаю глубокий вдох, готовясь к очередной нотации. Отец уже успел рассказать ей о моем небольшом столкновении с Кэм, он изрядно надоел мне своими упреками, и теперь очередь матери. Я принимаю звонок и ставлю телефон, прислонив к бутылке кетчупа.

— Мама.

— Лав, мне звонил твой отец, — она облизывает губы, двигаясь в кадре — наверняка на беговой дорожке, — ты знала, что она беременна?

Я сжимаю губы и качаю головой.

— Папа сказал, что сам хотел тебе рассказать.

— И как ты, милая, справляешься с этим?

Я пожимаю плечами.

— Я никогда не была его любимицей, — отвечаю с улыбкой.

— Это неправда, дочка, — она качает головой; ее роль заключается в том, чтобы убеждать меня, что все идеально.

— А что насчет пекаря? Он уже показал тебе свой венчик для взбивания?

Она улыбается, и ее щеки краснеют.

Я прощаюсь с мамой после получасового разговора. Она рассказывала о своем первом свидании и о том, как проводит дни в одиночестве. И впервые с тех пор, как я заперла Мэда в подвале, я чувствую легкость.

Я ставлю тарелку в микроволновку, разогреваю мясное ризотто с овощами и наливаю стакан апельсинового сока для Мэддокса. Постоянно думаю: что будет, когда я его отпущу? Он же съест меня живьем. Когда я заковывала его в подвале, я совсем не подумала о последствиях.

Часть меня хочет выбросить его из своей жизни, разорвать все связи и идти дальше, не оглядываясь. Но другая часть отчаянно борется с этим, пытаясь принять нынешнюю реальность: мы никогда не будем вместе.

Телефон Мэддокса звонит на столе — это Джеймс.

Черт.

Почему он должен быть полицейским?

Я отвечаю, поскольку это будет выглядеть менее подозрительно, чем игнорировать, как я поступала с Джимином все эти дни.

— Господин Найт, — отвечаю вежливым тоном, не давая ему времени начать.

— Лавли? — уточняет он и, кажется, улыбается.

— Да. Мэд сейчас в душе, — говорю я, желая поскорее закончить разговор.

— Ах, — бормочет он, — в тот день мне пришлось уйти так внезапно...

— Мы можем договориться о новой встрече, — предлагаю первое, что приходит в голову.

— Было бы прекрасно. Передай Мэду, что я звонил, и расскажи ему про наш обед. На следующей неделе тебе удобно?

Боже...

— Я скажу Мэду и дам знать, — я чувствую, как все глубже погружаюсь в собственную ложь. Попрощавшись, завершаю звонок с бешено колотящимся сердцем.

Я должна его отпустить.

Даже если часть меня хочет удерживать его вечно.

Ставлю оба телефона на беззвучный режим, игнорируя сообщения Джимина. После долгих поисков в телефоне Мэддокса я выяснила, что у него есть дедушка в Питтсбурге. Бедный дедушка Мак болеет, и, поскольку его единственная семья — это Мэддокс и Джеймс, оба отправились к нему на несколько дней.

Джимин на время проглотил это объяснение, но он подозрителен, и это ясно читается в его взгляде. Но что ему остается? Сдать меня Джеймсу и рискнуть тем, что я все раскрою?

Теперь и они знают, что значит быть загнанным в угол. Без выхода.

Я беру поднос и спускаюсь в подвал. Мэддокс сидит на матрасе, прислонившись к стене, и читает книгу. Его волосы растрепаны и, черт возьми, он выглядит сексуально. Я понимаю, что ему слишком комфортно, когда он поднимает взгляд и улыбается так, что в животе у меня будто вспыхивает стая бабочек.

— Ты читала эту книгу? — спрашивает он, пока я ставлю поднос на отмеченное мелом место.