Босые ступни кровоточат, доставляя нестерпимую боль, а ужас пронизывает каждую клеточку тела. Услышав позади шорох, я резко оборачиваюсь, но никого не вижу. На мгновение мне кажется, будто я оказалась в дешевом слэшере.

— Господи, не дай мне умереть, — мысленно молюсь и бегу все быстрее.

С каждым шагом, удаляющим меня от озера, ощущение погони становится все острее.

Когда мои ступни ступают на тропу, я понимаю — дом уже близко. Наконец нахожу правильный путь, и во мне поднимается волна облегчения. Несмотря на то что ноги и легкие уже горят от бега, я ускоряюсь. Когда впереди проступают очертания дома, в моей груди расцветает самое главное — надежда. Да, именно надежда.

Я почти достигаю поляны, когда двое в масках появляются передо мной, преграждая мне путь. Я замираю, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Какая же я дура!

Сама прибежала прямо в их лапы!

Даже думать не хочется о том, что они со мной сделают, если поймают. То тело у озера не сулит ничего хорошего.

Они по-прежнему стоят неподвижно, лишь внимательно меня разглядывают. Я делаю шаг назад — и тут же упираюсь в твердую стену мышц. Сильные руки обвивают мое тело, и едва я открываю рот, чтобы закричать, как его ладонь зажимает мне губы, не давая издать ни звука.

— Попалась, крольчонок, — шепчет он мне на ухо, и по позвоночнику пробегает холодный озноб.

18 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ

Резкий металлический звон разрезает воздух, эхом отражаясь от стен Международного аэропорта Сан-Франциско, после чего раздается объявление: — Последние пассажиры рейса XY123 до Международного аэропорта Филадельфии, просим проследовать к выходу на посадку B14.

С тяжелым сердцем поднимаюсь с кресла, чувствуя, как ремешок кожаного рюкзака скользит по плечу. Мама, стоящая напротив, застывает в нерешительности, в ее взгляде читается внутренняя борьба — обнять ли меня на прощание.

— Лавли, это не навсегда… — шепчет она, и в морщинах ее зеленых глаз читается вина.

Я заправляю прядь ее темно-каштановых волос ей за ухо. Мы никогда не были похожи так, как сейчас — после того как я покрасила волосы в черный. Но внешность — лишь вершина айсберга перемен. Татуировки, пирсинг и сомнительные привычки стали моим способом избавиться от прежней себя.

— Не нужно, мама, — отвечаю, подаваясь вперед для поцелуя в щеку. Я осознаю, что заслужила эту ситуацию собственными действиями.

Новый звон лишает меня выбора. Остается только попрощаться и подняться на борт самолета, летящего туда, куда я когда-то поклялась убийце больше никогда не возвращаться.

Мама провожает меня взглядом, пока я иду к выходу. В последний раз машу ей рукой, поднимаюсь на борт и занимаю свое место — мой путь лежит в Серпентайн-Хилл, Пенсильвания.

Самолет начинает разгоняться. Я смотрю в иллюминатор, наблюдая, как огни Сан-Франциско растворяются в темноте. Навязчивые мысли кружатся в голове, рисуя картины будущего: что же ждет меня впереди? Изменился ли маленький городок, где прошли мои детские годы?

При отъезде тоска сжимала мне сердце — хотелось вернуться лишь ради вещей и встречи с отцом, который так и не нашел времени меня навестить. Однако столько всего произошло, что возвращение в родные места кажется чуждым, словно я — лишняя деталь в этом пазле.

Надеваю наушники, и мелодия Me and The Devil группы Soap&Skin заглушает шум двигателей. Откидываюсь в кресле, закрываю глаза — и внезапно сознание заполняют яркие образы. Я снова в темном лесу, где лишь лунный свет вырисовывает тени. Ощущение ледяной руки на животе и пальцев, сдавливающих горло, вызывает приступ удушья.

Глубоко вдыхаю, пытаясь прогнать дурные мысли.

Я уже не та девочка. Страх надо мной больше не властен!

Самолет приземляется в Международном аэропорту Филадельфии, и я растворяюсь в потоке спешащих пассажиров. Рюкзак давит на плечи все сильнее, а тревога нарастает с каждым шагом к выходу. Я не представляю, что меня ждет, но одно знаю точно: Серпентайн-Хилл уже никогда не будет таким, как прежде.

Спускаясь по трапу, я вижу отца. Время словно не властно над ним: те же светлые волосы, зачесанные назад, тот же строгий костюм в тонкую синюю полоску и галстук. Он взял отгул на работе, чтобы приехать на эту встречу.

— Какая забота, — иронично думаю я о человеке, у которого было полтора года на то, чтобы навестить свою дочь, но он предпочел проводить время с новой супругой.

Наши взгляды встречаются — в его карих глазах читается смесь радости и грусти, словно мое появление одновременно желанно и обременительно.

Кажется, он вновь получил ношу, от которой давно хотел избавиться, будто его принудили взять ее снова.

— Лавли, как же я скучал по тебе, — бормочет он, заключая меня в крепкие объятия. Я отвечаю на них, пытаясь подавить растущее чувство неловкости.

— Я тоже, папа, — лгу я. Первые пять месяцев я действительно скучала, но потом перестала ждать его визитов. Играть роль отца — не моя задача.

Он перебирает пальцами прядь моих темных волос и улыбается.

— Ты стала похожа на мать.

Мой отец, Джордж, ректор Университета «Вангард». Он всегда был ближе к Тайлеру — идеальному сыну с ужасными оценками. Зато брат был квотербеком «Черных воронов», и этого было достаточно.

Забрав багаж, мы направляемся к выходу из аэропорта. Знакомый влажный воздух Пенсильвании наполняет легкие. Путь до машины проходит в тягостном молчании и неловких попытках завязать беседу.

Я усаживаюсь в новенькую черную Tesla и быстро пишу маме, что добралась. Отец садится за руль, бросая мне слабую улыбку — возможно, пытаясь разрядить напряженную обстановку. Не знаю. Мы никогда не были близки, но сейчас, рядом с ним, я как никогда чувствую себя чужаком.

— Как Мадлен?

— Мама в порядке, — отвечаю я. Он кивает и заводит двигатель.

— А как продвигается процесс, Лавли?

— Она тебе ничего не говорила? — задаю риторический вопрос. Разумеется, они все обсудили.

— Говорила. И попросила обсудить это с тобой. — Я тяжело вздыхаю. — Знаешь, такого поведения я ожидал от твоего брата, но не от тебя, Лавли, — в его голосе слышится явное разочарование.

— Да, только его больше нет. Как и тебя не было рядом тогда, — парирую я.

— Я знаю и искренне сожалею, что подвел тебя, дочка. Но это никак не оправдывает того, что ты подожгла чужую машину. Ты осознаешь, что поступила неправильно?

Мне хочется рассмеяться.

Я прекрасно умею различать добро и зло. И я не пироманка, а поджигательница по необходимости. Тот пылающий автомобиль значил гораздо больше, чем просто пожар. Это была зримая демонстрация моей ярости, пламя, подпитываемое предательством Себастьяна и его соседки по комнате в Беркли. Это был мой способ выразить неприятие измены. Конечно, мне следовало поджечь его машину за пределами кампуса. Именно это привело к моему отчислению и почти миллионному иску.

— Да, я понимаю, что поступила неправильно, — отвечаю, глядя в окно. Знакомые пейзажи Серпентайн-Хилл проносятся за стеклом, вызывая у меня внутреннюю дрожь.

— Занятия в «Вангард» начинаются через две недели, Лавли. Чтобы сохранить место, тебе нужно держать себя в руках. Никакого огня, никаких исков, никаких тюрем.

— Вот это да, папа! Я не преступница. Я совершила одну ошибку, и возвращения к тебе уже достаточно в качестве наказания.

Он медленно вздыхает.

— Ты не будешь жить со мной, Лавли. В общежитии братства для тебя уже подготовили комнату.

У меня отвисает челюсть.

— Почему я не могу остаться с тобой? — смягчаю тон, встречая его взгляд. Само возвращение было достаточно тяжелым, но жить с этими сучками из «Каппа Дельта Пи»?

— Айви ждет ребенка, Лавли. Не хотел, чтобы ты узнала вот так. Но я больше не живу в доме у озера, и в нашем доме нет свободных комнат — у Айви двое детей, они живут с нами.