Ах, крольчонок... Почему же ты появилась здесь именно сейчас?

Рассвет.

Я все еще лежу на этом проклятом матрасе, устремив взгляд в потолок подвала. Еда, которую Лавли принесла вчера вечером, так и осталась нетронутой и стоит там же, где она ее оставила. Голод — последнее, что волнует меня сейчас. Внутри бушует лишь ноющая вина: каждый раз, когда я думаю о ней и обо всем, что случилось.

Даже несмотря на то, что она держит меня здесь, словно зверя в клетке, я все равно готов сделать все, чего захочет Лав, лишь бы исправить содеянное. Но, похоже, уже слишком поздно. Мои поступки превратили меня в монстра в ее глазах.

Чешу кожу под ошейником, чувствуя себя бессильным и униженным. Я не могу сделать больше четырех шагов в любую сторону. Пытался дотянуться до шкафа с инструментами в дальнем углу подвала, но бесполезно.

Лавли явно не планирует выпускать меня отсюда в ближайшее время. Я надеюсь только на Джимина — он знает, что я никогда бы не проиграл Девону Маккою. Однажды он начнет беспокоиться из-за моего исчезновения, или же этот сукин сын СиДжей позвонит, чтобы похвастаться. Лишь бы это случилось раньше, чем она совершит какую-нибудь глупость — например, объединится с Маккоем и расскажет ему обо всем. Тогда Джимину конец, а Корбину грозит куда больший срок.

Я опускаюсь на матрас, утомленный даже собственной жалостью. Временами во мне вскипает злость на нее — не за то, что она заточила меня в этой клетке, а за то, что она оказалась той ночью в лесу. Ведь если бы я не вмешался, Лав сразу же пошла бы в полицию, едва оказавшись дома.

Глухой звук удара о пол прерывает мои размышления. Я прищуриваюсь, пытаясь различить тени коробок в дальнем конце подвала. Поднимаюсь с матраса, чувствуя, как ломит мышцы. Должно быть, Лавли приволокла меня сюда буквально пинками. И тут из темноты возникают янтарные глаза, сопровождаемые тихим мяуканьем. В тусклом свете лампы появляется Нотурно.

Я снова сажусь на матрас и протягиваю руку. Кот, вероятно, пробрался через открытую форточку — Лавли даже не думает ее закрывать. Она прекрасно понимает: если мне удастся освободиться от ошейника, никакая деревянная дверь меня не удержит.

Кот трется мордой о мою ладонь и довольно мурлычет. Я ложусь, и он устраивается на моей груди, положив голову возле подбородка. Я уже тяну руку, чтобы убрать его, как вдруг чувствую на шерсти запах ее духов.

— Ублюдок, — бормочу я.

Кот мяукает в ответ.

Слышу, как открывается дверь подвала, и во мне мгновенно поднимается волна напряжения. Должно быть, сейчас около половины восьмого — Лав принесет кофе перед занятиями. Забавно, как она умудряется жить обычной жизнью, зная, что держит человека в подвале.

Не того, кого стоит жалеть.

Я сажусь, кот растягивается между моими ногами. Ее шаги мягко отдаются эхом по лестнице. Она останавливается у нетронутой еды и закатывает глаза. Сегодня на ней черная блузка, заправленная в белые брюки, и «Конверсы». Она отодвигает ногой вчерашний поднос и ставит новый.

— Скажи сразу, если собираешься продолжать голодовку, чтобы я не тратила время зря, — она встречается со мной взглядом, но тут же ее глаза цепляются за Нотурно.

На мгновение меня посещает абсурдная мысль — попытаться использовать кота для побега. Я с трудом подавляю желание рассмеяться. Это лишь подтвердило бы то, в чем я так хочу, чтобы она разуверилась.

— Отпусти моего кота, — шипит она, выражение ее лица становится каменным.

— Я его не держу, — отвечаю я, замечая, как у нее раздуваются ноздри. — Почему бы тебе самой не подойти и не забрать его?

На ее губах появляется угрожающая ухмылка, и она достает из кармана этот проклятый электрошокер.

По спине пробегает неприятный холодок. Я слишком хорошо помню, каково это — получить разряд прямо в шею.

— Если бы я хотел, уже бы прикончил его, — бросаю я, поднимая Нотурно на руки и спуская с матраса. Кот тут же прыгает обратно, устраиваясь между моих ног.

Я замечаю, как напряжены ее плечи, как дрожат губы и как крепко стиснуты кулаки.

— Я не причиню ему вреда, — говорю тише, поглаживая кота по голове.

Лавли облизывает губы.

— И ты действительно ожидаешь, что я тебе поверю, Мэд? — она горько усмехается, делая шаг назад. Я понимаю: сейчас она поднимется по лестнице и снова оставит меня наедине с моими демонами.

— Да. Ожидаю, — встаю с матраса, и Лав задирает подбородок, встречая мой взгляд. — Тот человек пытался меня убить, — выдыхаю я, прежде чем она успевает отвернуться. Лавли замирает на мгновение. Ее изумрудные глаза впиваются в мои, словно пытаясь найти крупицы правды или лжи в моих словах.

— Я больше не верю ни единому слову, которое исходит из твоего рта, Мэддокс, — ее щека слегка дергается.

— Это он оставил мне этот шрам, — показываю на лицо. — Спроси у Джимина.

Она качает головой.

— А как ты объяснишь то, что сделал со мной, Мэд? Слова застревают в горле. Ответа нет. Ничто не искупит содеянного.

— Ты приблизился ко мне, использовал, обманул... Тебе было мало того, что ты меня преследовал и пугал — тебе нужно было еще и заставить меня влюбиться в тебя.

Ее обвинение пронзает меня, срывая последнюю защиту. Я пристально смотрю на нее. В глазах все еще тлеет злость, но слова рвутся из груди, с трудом находя путь наружу.

— Я лгал, чтобы держать тебя подальше от Маккоя. Но каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение были настоящими. Мои чувства к тебе реальны, Лавли, даже если все остальное — сплошная ложь.

Я ищу в ее глазах хотя бы искру понимания.

— Ты можешь цитировать Шекспира, Мэддокс, но я не выпущу тебя отсюда, — произносит она, и в ее изумрудных глазах полыхает гнев, смешанный с мучительным разладом.

— Я и не прошу, чтобы ты меня отпустила, а прошу лишь поверить мне.

— Я уже совершила эту ошибку однажды, — произносит Лав и, развернувшись, поднимается по лестнице. Ее шаги гулко отдаются в тишине. Я возвращаюсь на матрас, осознавая: никакие слова не смогут изменить ее мнение обо мне.

Я ерзаю на матрасе, чувствуя себя загнанным зверем в клетке: каждый мускул натянут как струна, мысли бушуют в голове, словно надвигающаяся гроза. Сейчас я отдал бы все за одну-единственную сигарету. Голова раскалывается с тех пор, как Лавли ушла этим утром, а время здесь течет странно, словно часы растягиваются в бесконечность. Невидимый метроном в моей голове отсчитывает каждое дыхание, каждый удар сердца, словно пересчитывает песчинки в бескрайней пустыне.

Хочется кричать, крушить все вокруг, но я скован этой проклятой цепью. Если Лав хочет свести меня с ума — она движется в верном направлении.

Вытираю пот со лба и поднимаюсь, охваченный жаждой свежего воздуха, желанием увидеть солнце или хотя бы узнать, который сейчас час. Нотурно уже ушел — везунчик.

Я кружу вокруг столба, пока цепь внезапно не дергает меня назад. Я отчаянно дергаюсь и вновь пытаюсь вырвать проклятую цепь из креплений. Прикидываю шансы: если я обрушу этот столб, какова вероятность, что меня раздавит верхним этажом? Даже без инженерного образования понятно — идея провальная.

Облизываю пересохшие губы.

Слышу, как открывается дверь, и через мгновение в проеме появляется Лав в тех же вещах и с подносом в руках. Ее появление вызывает странную смесь облегчения и тревоги. Изумрудные глаза пронзают меня, словно стрелы, а на лице застыло ледяное равнодушие.

— Который час? — спрашиваю, пока она аккуратно ставит поднос на пол и убирает пустые тарелки.

— А у тебя назначена встреча? — отвечает она с насмешкой.

— Как долго ты собираешься держать меня здесь?

Она внимательно изучает мое лицо, плотно сжимая губы.

— Не знаю. Еще не думала об этом, — отвечает она искренне. — Хочешь, принесу книгу или кроссворды? — В голосе снова слышится сарказм.