Минула неделя с тех пор, как она исчезла из университета и перестала отвечать на мои сообщения. Первоначальное раздражение переросло в беспокойство, и в груди поселилось гнетущее чувство тревоги.

Почему я так взвинчен?

Почему, черт возьми, мне вообще не плевать, что с ней происходит?

То, что начиналось как простое задание — всего лишь приглядывать за ней — превратилось в нечто, вышедшее из-под контроля. В голове царит полный хаос: я не могу избавиться от клубка мыслей, где каждая нить ведет к ней. Необузданное желание быть рядом поглотило меня целиком, и я тщетно пытаюсь его отрицать.

Врубаю музыку на максимум, пытаясь заглушить мысли. Боксерская груша принимает на себя мою ярость, и каждый удар воскрешает в памяти ее лицо, искаженное ужасом, когда она лежала на земле в той проклятой чаще. Сука, она даже не подозревает, что это был я, и чуть не позволила мне овладеть ею прямо там, среди гребаных деревьев. Одна мысль о том, что она могла отдаться другому, приводит меня в бешенство. Два года назад я бы без колебаний трахнул ее у дерева, как последний ублюдок.

Почему я этого не сделал?

Внезапно музыка превращается в какофонию, разрывающую мозг. Резко выключаю ее, и наступает тишина — тяжелая, как истина, с которой я не желаю мириться. Смотрю на грушу — злость трансформируется в ненависть к самому себе.

Что за херь я творю?

Хватаю телефон и просматриваю отправленные сообщения — все доставлены, все проигнорированы.

Нахуй.

Схватив черную футболку с кровати, натягиваю ее, беру шлем и выхожу из комнаты. Субботняя ночь, в братстве начинается первая вечеринка нового семестра. Грохот музыки сотрясает стены особняка. Спускаясь, игнорирую любопытные взгляды и приветствия. Замечаю Джимина у входа: он что-то шепчет на ухо девушке, та улыбается и уходит, а он направляется ко мне.

— Думал, ты не спустишься, — замечает он, глядя на шлем в моей руке. — Только не говори, что собрался к ней.

— Ладно. Я не к ней, — отвечаю, выходя из дома. Даже сквозь рев басов слышу его шаги позади.

— Лавли никому ничего не расскажет. Прошло почти два года, Мэд. Больше нет необходимости ее запугивать, — говорит он, пока я сажусь на мотоцикл и встречаюсь с ним взглядом.

— Я сам решу, Джим, — опускаю забрало шлема. — Мне нужно лишь убедиться, что с ней все в порядке. Я не собираюсь причинять ей вред.

Он качает головой с таким выражением, будто ненавидит саму эту идею, и отступает. В его глазах читается безысходность.

Двигатель взревел, я тронулся с места, а Джимин остался стоять, провожая меня взглядом.

Холодный ветер хлещет по лицу, руки жжет, но это даже хорошо — хоть какое-то временное облегчение.

Добираюсь до дома Лав. Снимаю шлем и оглядываю особняк у самой кромки леса. Тени деревьев словно живые тянутся к дому.

Черт, как у нее хватает смелости жить в этой глуши? Да и какая смелость — у нее просто нет выбора. У того ублюдка Джорджа была возможность поселить ее в безопасном месте, но он отказался, хотя там полно свободных комнат.

Тусклый свет звезд освещает дорожку к дому. Кругом тишина, в окнах нет света. Стоило мне ступить на ступеньку, как сработал датчик движения. Вспоминаю, как в первый раз это напугало меня чуть ли не до усрачки. Нажимаю на звонок — звук гулко разносится в ночной тишине, но никакого ответа. Нажимаю снова и снова. У Лав нет друзей, кроме того придурка Девона, от которого я пытаюсь ее отвадить с самого ее приезда.

Никакой реакции. Нахуй. Вхожу.

Ввожу код, и щелчок замка подтверждает, что дверь открыта. После того как я уже бывал здесь, она даже не сменила комбинацию. Учиться на кибербезопасности и использовать такую устаревшую систему — просто смешно.

Захожу внутрь. Темно, я осторожно продвигаюсь к лестнице. В воздухе витает запах чистящего средства. В груди кольнуло чувство вины. Но после звонка Корбина из тюрьмы кровь застучала в висках.

Я предупреждал ее больше никогда не возвращаться.

Она все равно вернулась.

Я говорил, что стану для нее личным адом.

Она не поверила.

Я приближаюсь к ее спальне. Дверь широко распахнута — внутри пусто, матрас убран. Двигаюсь дальше. Прохожу мимо комнаты с фиолетовым шкафом — там тоже никого нет.

Где же ты, мой крольчонок?

Дохожу до конца коридора и поворачиваю направо. Вижу дверь с прибитым номерным знаком и табличкой «НЕ ВХОДИТЬ». Должно быть, это комната Тайлера. Замираю, сжимая дверную ручку. Бог знает, какой я ублюдок, и место в аду мне уже обеспечено. Но, честно говоря, мне все равно. Главное, чтобы с ней все было в порядке.

Осторожно приоткрываю дверь. На прикроватной тумбочке горит лампа, мягкий золотистый свет заливает угол комнаты. В этом свете ее лицо выглядит умиротворенным. Она спит.

Бесшумно вхожу, приближаюсь и присаживаюсь на край кровати. Изучаю каждую черту ее красоты. Черные, как эбеновое дерево, волосы разметались по подушке, выбившиеся пряди падают на лицо. Белоснежная кожа светится в свете лампы, подчеркивая нежные очертания сердечком очерченных губ, изящный изгиб бровей и точеный нос. Черт, она словно произведение искусства, а не простой человек.

Пропускаю прядь ее волос между пальцами. Она не двигается. Прикусываю губу и поднимаюсь. Джимин прав: она, возможно, никому не расскажет, но ее нужно держать подальше от Девона и Корбина. Этот ублюдок, сидя в тюрьме, только и мечтает все ей выложить, лишь бы посмотреть, как все рушится.

Отхожу от кровати, и вдруг что-то хрустит под моим ботинком. Лав даже не шелохнулась. Наклоняюсь и вижу пустой флакон. Фентанил. На этикетке — рецепт. Это обезболивающее в сто раз сильнее морфия.

Черт, что ты наделала, Лавли?

Подхожу ближе, сердце готово выпрыгнуть из груди. Бросаю флакон обратно на пол. Затем хватаю ее за руки и трясу — никакой реакции. Будто я мог бы поджечь дом, а она бы даже не почувствовала.

Проверяю пульс — есть, но он слишком медленный. Срываю с нее одеяло: на ней те же шорты с луной и звездами и черный топ, как и в прошлый раз. Вина ударяет в живот, словно кулак. Это все на моей совести.

Делаю глубокий вдох, чувствуя, как тревога разъедает каждую клеточку. Отпускаю ее и бегу в комнату, где она жила неделю назад. Я щелкаю выключателем и захожу в ванную комнату. Помещение просторное, стены и пол украшены голубым кафелем, а белая ванна стоит на изящных серебряных ножках. Я поворачиваю кран, наполняя ванну водой комфортной температуры. Такая процедура должна активизировать кровообращение и участить пульс. А если это не поможет... Нет, поможет. Она обязательно придет в себя.

Я возвращаюсь и предельно осторожно поднимаю ее с постели. Она кажется невесомой, словно стала еще миниатюрнее, чем прежде. Ее голова безвольно запрокидывается назад, обнажая тонкую шею.

Несу ее в ванную. Вода уже почти достигла нужного уровня, но я все равно аккуратно опускаю ее в ванну. Опускаюсь на колени рядом и смотрю на ее безмятежное, но безжизненное лицо. Мое проклятое сердце разрывается от невыносимой боли, а ощущение собственного бессилия накрывает меня с головой. Такого я не испытывал с девятилетнего возраста.

Тревога разрастается внутри меня, пожирая душу, а вместе с ней терзает острая вина — словно заноза, раз за разом ранящая открытую рану и напоминающая, что это моя вина.

Кажется, прошла целая вечность, но вот ее ресницы начинают дрожать. Веки медленно поднимаются, открывая нежность зеленых глаз. На лице отражается смятение, словно она пытается осознать, где находится и как здесь оказалась.

— Лав, — шепчу я. Ее взгляд постепенно фокусируется на моем лице, и в этот момент все вокруг словно растворяется. Облегчение накрывает меня волной: она пришла в сознание.

— Мэд?.. — бормочет она сонным, слабым голосом. Глаза приоткрываются шире, пытаясь сфокусироваться на моем лице. Сначала в них мелькает узнавание, но следом — тень страха.

— Ты в порядке? — спрашиваю, осторожно касаясь ее щеки. Она едва заметно качает головой, все еще дезориентированная.