— Я не считаю вас предателями. И меня нельзя бросить, потому что я не вещь, а человек.

Арина хмурится, пытаясь осмыслить. Павлик рывком садится, опирается локтями на колени, чтобы лучше видеть мое лицо. Его взгляд теперь взрослый, серьезный.

— Я знаю, что вы сильно любите отца, — продолжаю я, делая паузу, чтобы они услышали каждую букву. — И он… он для вас хороший папа. Он также был хорошим мужем, и в последний год перед нашим разводом он продолжал стараться быть хорошим мужем для меня. И я… на него, конечно, злюсь, ревную, но это лично мои обиды. Это моя личная боль. Но вместе с этим я не отрицаю того, что он хороший папа и он обещал мне, что будет хорошим бывшим мужем.

Я вижу, как напряжение понемногу спадает с их маленьких плеч.

— И я знаю, что вам очень интересно, каково это — жить в Англии, — я слабо улыбаюсь, и это уже почти не больно. — Потому что мне в вашем возрасте тоже было бы интересно. И если бы меня папа позвал поехать с ним в Лондон, то я бы очень хотела поехать. Пожить с ним в другой стране.

Арина всхлипывает, и по ее щеке катится блестящая слеза. Я протягиваю руку и сжимаю ее маленькую, теплую ладонь.

— Я считаю, что вам стоит поехать с папой. Посмотреть на Лондон, пожить там, погулять, научиться английскому языку, завести новых друзей. Это же так интересно.

Горло сжимает предательский ком, но я глотаю его, заставляя голос оставаться ровным.

— А ты? — тихо, глухо спрашивает Павлик.

Я перевожу на него свой серьезный взгляд.

— А я буду по вам сильно скучать. Я вас буду ждать. Я буду звонить вам каждый день. Но вместе с этим я тоже тут буду жить. И жить буду хорошо и интересно. Я открою свой магазинчик, я тоже заведу новые знакомства. Я буду учиться новому. Разве вы будете злиться на меня из-за того, что я буду тут жить хорошо и весело?

— Нет, — немедленно, глухо отвечает Павлик.

— Моя любовь не станет меньше, — я закрываю глаза, чувствуя, как по щекам текут тихие, облегчающие слезы, — если вы уедете в Англию на шесть месяцев с отцом.

— Мам! — снова всхлипывает Арина и вдруг кидается ко мне с кровати, обвивая мою шею руками.

Я с тихим покряхтыванием перехватываю ее, устраиваю на своих коленях, прижимаю к груди, как маленькую, и начинаю медленно раскачивать. Целую ее макушку, вдохнув сладкий запах яблочного шампуня. Павлик тоже сползает на пол и садится рядом, прислонившись ко мне плечом. Его голова тяжело ложится мне на плечо.

— Тогда ты должна пообещать, что тебе тут тоже будет хорошо, — шепчет моя Ариночка.

— Обещаю, солнышко, — Я всматриваюсь в красные от слез глаза Арины, а потом в мрачное, но смягченное лицо Павлика. — А, может, даже в гости приеду.

— Вот, — говорю я, и голос мой звучит на удивление ровно. Я засовываю руку в карман своей легкой ветровки, ищу прохладный металл. Пальцы нащупывают два брелока. — Держите.

Павлику — сюрикен, отполированный до зеркального блеска, холодный и острый на вид. Арине — объемное сердечко из розового металла, гладкое и приятно тяжелое для своего размера.

— Это для ваших новых ключей, — объясняю я, пока они берут их, их пальцы осторожно касаются моей ладони. — От вашего нового дома. В Лондоне.

Аэропорт гудит, как гигантский улей.

Высокие сводчатые потолки теряются в полумраке, где мерцают огоньки информационных табло. Где-то далеко, эхом, объявляют рейс. Колесики чемоданов скрипят и грохочут по стыкам плит холодного, глянцевого пола.

Воздух плотный — смесь запахов кофе из ближайшей кофейни, сладковатой парфюмерной воды из дьюти-фри. Люди плывут мимо нас, не замечая нашей маленькой драмы.

Павлик торопливо, почти лихорадочно, снимает с плеч свой синий рюкзак. Молния на главном кармане щелкает, он цепляет к ее язычку брелок-сюрикен. Он блестит под ярким светом ламп, отражая суету вокруг.

— Дай я, — говорит он Арине, и его голос сдавлен. Он берет у нее из рук розовое сердечко и так же ловко пристегивает его к молнии на ее розовой курточке. Движения его пальцев уверенные, но я вижу, как дрожит его рука.

Я смотрю на них, на эти два брелока — острый стальной сюрикен и нежное розовое сердце. Символы моих детей.

И я улыбаюсь. Широко. Искренне.

— Наверное, — говорю я, — когда вы вернетесь, вы уже будете совсем взрослыми. Я же вас совсем не узнаю.

— Мам, полгода всего, — фыркает Павлик.

Я прижимаю ладони к щекам моих детей. Они теплые, бархатистые. Арина подается ко мне, обвивает руками мою талию и утыкается лицом мне в грудь, в мягкую ткань ветровки.

Я чувствую, как она медленно, глубоко вдыхает, запоминая мой запах — запах домашнего мыла и моих духов.

И в этот момент я вижу их.

Из толпы у стойки регистрации выходят Арсений и Настя. Настя — в хлопковом летнем платье в цветочек. Арсений — в легких брюках и простой рубашке поло.

Настя поднимает руку и машет мне. Неловко, виновато.

Арсений проводит по волосам рукой, поправляя, и этот жест такой знакомый, такой его — нервный, когда он волнуется.

Наши взгляды встречаются. Всего на секунду.

И эта секунда пронзает меня, как током. Не тогда, когда я обнимала детей и не тогда, когда вдыхала запах волос Арины.

А сейчас. При взгляде на него. Щемящее, острое чувство тоски, отчаяния, будто я снова стою на краю той самой пропасти, в которую едва не рухнула год назад при нашем разводе. Всего на секунду. Но я оказываюсь там. Я даже испуганно отступаю на шаг, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

И я вижу, как в его темных, непроницаемых глазах пробегает тень.

Они подходят. Настя тут же приобнимает Арину, которая все еще прижимается ко мне.

— Ну что ты, моя хорошая? — ее голос ласковый, сладковатый. — Только не говори, что передумала лететь с нами.

А Арсений неожиданно берет меня под локоть. Его пальцы твердые, теплые и решительные

— Пойдем, — тихо говорит он мне на ухо, и его дыхание обжигает кожу. — Давай отойдем в сторонку. Я хочу с тобой кое-что обговорить. Лично.

— Ой, а вы куда? — слышится удивленный, чуть испуганный голос Насти. Я улавливаю в нем ту самую нотку ревности, которую она так старательно скрывает.

Арсений оборачивается к ней, и его взгляд становится властным, тем самым, что не терпит возражений.

— Мне тоже надо попрощаться с Полиной, — говорит он ровно, без эмоций. — Мы ненадолго.

И он уже увлекает меня за собой, прочь от детей, прочь от Насти, в сторону ряда пустующих кресел у огромного, холодного окна, за которым виднеются силуэты самолетов. Мои ноги идут за ним почти автоматически, а сердце колотится где-то в висках, заглушая гул аэропорта.

Я медленно опускаюсь в глубокое кресло. Оно мягко принимает мой вес, будто пытается утешить.

Арсений несколько секунд медлит, вглядывается в огромное окно аэропорта, в котором, как в гигантском зеркале, отражаются люди — безликие, спешащие тени. Огни табло, размытые до цветных бликов, плывут у самого потолка.

А после и он сам опускается рядом, в соседнее кресло. Пружины под ним тихо скрипят.

Я сглатываю комок, застрявший в горле, смотрю на него и чувствую его напряжение — оно исходит от него почти физически, как жар.

Он смотрит прямо перед собой, локти уперты в колени. Его пальцы, длинные, с аккуратными ногтями сцеплены в белый от усилия замок.

Несколько раз он нервно дёргает правым коленом, а после резко, почти с раздражением, откидывается на спинку кресла. Закрывает глаза и медленно, с шипением, выдыхает. Воздух пахнет его одеколоном — лёгким, древесным, чужим.

— Ты явно нервничаешь, — тихо заявляю я и тоже откидываюсь назад, кладу ладони на прохладные пластиковые подлокотники.

Пытаюсь на выдохе прогнать грусть и тоску, что подкатили к самому горлу. Тоску по бывшему мужу, который улетает на долгие полгода в другую страну. С чужой женщиной. С моими детьми.