— Ты что, ещё и мою маму пригласила? — с упреком бросает мне вслед Арсений.

Я на полпути оборачиваюсь, хватаясь за перила, и растягиваю рот в улыбке, которая должна скрыть всю мою боль, все отчаяние и всю кипящую внутри ярость.

— Конечно, — говорю я, и мой голос звучит неестественно бодро. — Это же семейный ужин. — Куда же без твоей мамы? И она тоже должна увидеть тебя, — пауза, — и услышать твою замечательную новость.

— Какую новость? — слышу сдавленный голос Павлика.

Держись, сынок.

И я не буду тебя ругать, если ты сегодня решишь весь шкаф разнести в щепки.

Я ставлю двух запечённых куриц в центр стола. От них исходит божественный аромат — сладковатый жирок, куркума, тмин, паприка.

Выглядят мои курочки тоже как с картинки: золотисто-коричневые, с пузырящейся карамельной корочкой, аппетитные и румяные.

Я дышу этим запахом, пытаясь унять дрожь в коленях. Я правда постаралась сегодня, и наш спектакль теперь будет не только зрелищным, но и вкусным.

Все рассаживаются за столом. Воздух густой, наэлектризованный молчаливой враждой.

Я чувствую на себе взгляд Арсения — тяжёлый, испепеляющий. Арина ёрзает на стуле в предвкушении, Павлик откровенно пялится на Руслана, а Елена Ивановна, моя дорогая бывшая свекровь, раскладывает по тарелкам овощной салат с видом режиссёра, наблюдающего за удачным спектаклем.

И тут происходит то, от чего у меня замирает сердце.

Арсений, по привычке, не осознавая самого себя, встаёт со стула. Его рука тянется к знакомой деревянной подставке, где лежат нож и разделочная вилка — те самые, с резными ручками, что он купил когда-то на турецком рынке в наш отпуск.

В нашем доме, все эти годы, разделывать запечённую птицу и раскладывать её по тарелкам было его негласной, хозяйской обязанностью.

И сейчас, не думая, он снова вживается в эту роль. Отца. Главы семьи. Хозяина за этим столом.

Проходит всего две секунды. Наши взгляды встречаются.

Он замирает с ножом в руке, и я вижу, как в его тёмных глазах проносится целая буря: осознание, растерянность, досада.

Он понимает. Понимает, что взял на себя лишние права и обязательства на моей кухне, в моём доме.

Но Арсений не из тех, кто отступает. Он не теряется. Вместо этого в его взгляде вспыхивает вызов. Он с угрозой прищуривается на меня, и в его позе читается агрессия, когда он втыкает разделочную вилку в хрустящую грудку первой курицы.

— Придвинь, пожалуйста, ко мне курицу ближе, — говорит он тихо.

Я молча пододвигаю тяжёлое блюдо. Он с силой отрезает от тушки сочную ножку. Ловким, отработанным движением он аккуратно переносит её на тарелку Аришки. Он всегда начинал с младших.

Сначала свою порцию получают дети, и только потом — взрослые.

Арина счастливо мычит, отщипывает пальчиками маленький кусочек золотистой корочки и отправляет в рот. Она прикрывает глаза, улыбаясь.

— Вкусненько, — шепчет она, и это единственный светлый, искренний звук за всем столом.

— Кому соуса? — милым голоском нарушает тягостную паузу Елена Ивановна, поднимаясь с соусником, который наполнен клюквенным соусом.

Её духи, тяжёлые, цветочные, вступают в борьбу с ароматом курицы.

— Мне соуса! — Аришка поднимает тарелку.

Арсений тем временем уже кладет вторую ножку на тарелку Павлика. Наш сын не спускает тёмного, злющего взгляда с Руслана, сидящего напротив. Его пальцы сжаты в кулаки на коленях.

Руслан, чувствуя себя неуютно под этим взглядом, решает поучаствовать в общей суете. Он подхватывает графин с апельсиновым соком.

— Если бы взглядом можно было убить, — он смеётся, нервно поглядывая на Павлика, — то я бы уже был раз десять мёртв.

— Такие, как ты, Руслан, живучие, — парирует Арсений, с силой отрезая окорочок от второй курицы и швыряя его в тарелку Руслана.

— А я почему живучий? — Руслан с добродушной, натянутой улыбкой расставляет стаканы с соком. — Потому что жизнь у меня хорошая, — он улыбается шире, бросая взгляд на меня, а потом на Арсения. — А сегодня она стала ещё лучше.

— Да ты что? — Арсений хрипло усмехается, отрезая последнюю ножку и кладя её себе. Он принимается за крылышки, которые в нашей семье всегда любили я и Елена Ивановна. — Поделись секретом счастья.

— Я сегодня, наконец, познакомился с детьми Полины, — отвечает Руслан.

Он снова смотрит в глаза Арсению, и я чувствую, как между ними проскакивает та самая агрессивная, мужская искра соперничества. Я украдкой слежу за бывшей свекровью.

Она не может скрыть довольной улыбки, хотя и пытается изобразить неловкость. Она явно кайфует от происходящего.

Она садится рядом со мной, со стуком отставляет соусник в сторону.

— Мальчики, прекращайте! У нас тут всё же ужин, а не прелюдия к дракам.

— Да и какая причина может быть для драки? — я медленно опускаюсь на стул, посылая Арсению очаровательную, лживую улыбку. — Мы с Арсением остались хорошими друзьями после развода. И он, конечно же, рад тому, что сегодня за столом со мной сидит достойный мужчина.

Я делаю акцент на слове “достойный”, чтобы Елене Ивановне и самому Руслану стало стыдно за их подлый обман.

Если бы взглядом можно было убить, то я бы сейчас была Арсением убита наповал. Он переводит на меня такой взгляд — полный боли, ярости и такого немого вопроса, что у меня внутри всё вздрагивает, переворачивается и скукоживается. Он никогда так на меня не смотрел.

Он крепче сжимает ручку ножа. И через пару секунд с таким презрением, с таким усилием буквально кидает в мою тарелку первое куриное крылышко, что брызги горячего жира летят на скатерть.

— О да, — говорит он, и я понимаю, что он сейчас сам не осознаёт своей злости, агрессии и той дикой ревности, что сквозит в каждом его слове. — Я невероятно рад за тебя.

Он совершенно не понимает, что ведёт себя некрасиво, невоспитанно и слишком грубо для того успешного, сдержанного мужчины, которым всегда был.

Руслан усаживается на стул по другую сторону от меня и наклоняется ко мне так близко, что я чувствую тепло от его дыхания.

— Да уж, — шепчет он так, чтобы слышала только я. — Кажется, твой бывший муж не в духе. Похоже, ревнует.

— Ой, Руслан, — беззаботно смеётся моя бывшая свекровь, перехватывая игру. — У моего сына есть любимая женщина! Так что вряд ли это ревность. — Её смех становится выше, фальшивее. — Там действительно очень большая любовь. Мой сыночек так счастлив с Настенькой.

Я вижу, как вздрагивают крылья носа у Арсения. Он кидает беглый, злой взгляд на мать.

‍— И очень жаль, — продолжает Елена Ивановна, делая вид, что не заметила его взгляда, — что Настенька вместе с тобой не приехала. — Она смотрит на сына наигранно-печальным взором. — Сынок, ты почему один приехал? Что-то случилось?

— Да, — вместо Арсения звонко отвечает Арина. Она отрывает новый кусочек куриной кожицы, макает в соус и отправляет его в рот, медленно рассасывает и говорит, улыбаясь во весь рот, — У папы с Настей будет ребёночек.

Лицо Павлика меняется.

Его глаза, всегда такие живые и упрямые, вдруг округляются, становясь огромными, полными непонимания.

Он смотрит куда-то в пространство перед собой, за стеклянный графин с соком, но не видит ничего. Он задерживает дыхание.

И затем — резкий, оглушительный скрежет ножек стула о паркет. Он вскакивает так стремительно, что его стул с грохотом опрокидывается назад.

— Паша! — голос Арсения, низкий и властный.

Но Павлик уже не слышит. Он — вихрь, ураган из боли и гнева. Он выбегает из столовой, и я слышу, как его стремительные шаги затихают в глубине дома.

Арсений с силой отодвигает свой стул.

Опять скрипят ножки стула о паркет. Арсений посылает мне уничижительный и полный ярости взгляд. В этом взгляде — вся наша разрушенная жизнь, вся его злость на меня, на ситуацию, на самого себя.