Рядом суетятся мрачные, сурового вида водители, загружая гору чемоданов моей бывшей свекрови в багажник черного внедорожника.

Вторая машина, тоже черный внедорожник, уже ждет меня. Я вижу, как Аришка, прилипшая лбом к стеклу, нетерпеливо машет мне рукой. Ее лицо, такое родное и яркое, кажется единственным живым пятном в этом унылом пейзаже.

Настя подходит ко мне. Она смотрит на меня с притворным, до тошноты сладким участием.

— Почему ты не хочешь у нас остановиться? — наивно спрашивает она, округляя свои большие голубые глаза. — У нас большой дом и две гостевые спальни. В одной ты, в другой — мама Арсения.

Я прищуриваюсь, вглядываюсь в ее красивое, улыбчивое лицо, пытаясь найти за ним правду. Какой ее ход? Что она задумала? Не может же она быть настолько святой, чтобы искренне хотеть видеть под своим кровом бывшую жену мужа.

Нет, не верю. В ее глазах, за маской доброты, я замечаю холодный, расчетливый блеск. Она явно что-то задумала.

— Аккуратнее! — рявкает Елена Ивановна на одного из водителей, который с недоумением хмурится на нее.

Арсений, подкатывая очередной чемодан, вздыхает:

— Мама, они по-русски не понимают.

— Ну, так переведи! — нетерпеливо отмахивается она.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как холод сковывает не только пальцы, но и что-то внутри.

Стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно и четко, сквозь нарастающий гул в висках.

— Настя, Арсений может не совсем понимать, что происходит и что он делает сейчас. Что ставит нас в очень неудобное положение друг перед другом. — Я произношу это медленно, четко проговаривая каждое слово. — Мужчины в этом плане не очень умные. Ты это понимаешь?

Настя хмурится, ее бровки домиком. Она берет мою руку в свои теплые, ухоженные пальцы. Ее прикосновение заставляет меня внутренне содрогнуться.

— О каком неудобном положении ты говоришь? — ее голос — милый шепот, полный притворного непонимания. Она расплывается в улыбке. — Я знаю, что ты для него близкий и родной человек. Ты ему, как сестра

Она делает крошечную, в миллисекунду, паузу, но мне ее достаточно. Удар нанесен. Притворяется, что не понимает? Нет. Она дает мне понять мое место. Близкий. Родной. Как сестра.

Я медленно приподнимаю бровь, чувствуя, как по спине бежит холодок ярости.

Вот оно. Она задумала меня унизить, показать, что не видит во мне ни угрозы, ни соперницы. Просто нечто нейтральное, безопасное, почти родственное. И да, это больно. Унизительно больно.

— Раз ты для Арсения как сестра, — тихо, но внятно продолжает Настя, сжимая мою холодную руку чуть крепче, и в ее взгляде проскальзывает тот самый женский вызов, — то и мне ты как сестра. — Она доброжелательно смеется и слегка поддается ко мне, будто делится секретом. — Знаешь, я всегда мечтала о сестре. О старшей сестре.

Какой абсурд. Какая жуткая, нелепая пародия на семью.

— Мама! — из машины доносится голос Аришки. — Мы с Павликом решили, что не отпустим тебя в отель!

— И нечего делать вашей маме в отеле, — строго подключается к разговору Арсений. Его взгляд, тяжелый и знакомый, останавливается на мне. — Тем более, ты же сама никогда не любила отели. Всегда называла их бездушными и очень неуютными.

Он помнит. От этой простой фразы у меня перехватывает дыхание. Он помнит мои глупые слова, мои капризы, а я помню тепло нашего общего дома, которое он теперь дарит другой.

— Конечно, — тут же соглашается Елена Ивановна, задумчиво поправляя свою безупречную укладку. — Вдруг она там себе еще жениха найдет? — Цокая каблуками, она подходит к нам и деловито втискивается между мной и Настей, обнимая каждую за плечи. Ее духи — тяжелые, цветочные — перебивают свежий аромат Насти. — Или вы, девочки, боитесь того, что не поделите Арсения? — Она смотрит то на меня, то на Настю, и ее взгляд — стальной, полный старческого ехидства.

Бабка, похоже, развлекается.

Настя слишком самонадеянно фыркает и отмахивается.

— Ой, вы такая смешная! Я не боюсь.

Она ловко высвобождается из-под руки свекрови и плывет к Арсению. Легко встает на цыпочки и целует его в губы.

Показуха. Откровенная, циничная показуха специально для меня. Он на автомате обнимает ее за талию и целует в ответ, в висок. Моя бывшая свекровь внимательно следит за этой сценой, а затем поворачивает ко мне свое ухоженное лицо, вглядываясь в мой напряженный профиль.

— Или все-таки в отель поедешь? — шепчет она мне, и в ее голосе слышна не просто насмешка, а настоящий азарт.

Я чувствую, как почва уходит из-под ног. Дети ждут в машине. Арсений смотрит на меня с каким-то непонятным ожиданием.

Настя, прильнув к нему, бросает на меня взгляд, полный торжества и скрытой насмешки.

Нет. Я не дам им насладиться моим побегом. Не дам Насте почувствовать, что она меня выжила. Горечь поднимается к горлу, но я глотаю ее.

— Раз хозяйка дома так настаивает на том, чтобы я остановилась под ее крышей, — медленно поворачиваю я лицо к Елене Ивановне и расплываюсь в улыбке, которая должна скрыть всю мою боль, — то кто я такая, чтобы отказаться от такого приглашения? Это было бы невежливо.

Елена Ивановна одобрительно хмыкает и понижает голос до заговорщицкого шепота, наклоняясь ко мне:

— Хочешь довести Настю до того, чтобы она тебя сама с криками выгнала?

Я наклоняюсь к ней в ответ, и моя улыбка становится острой, почти зловещей.

— А может, мне просто любопытно, как теперь живет мой бывший муж. Может, я должна убедиться, что он счастлив и попал в хорошие ручки.

Моя бывшая свекровь расплывается в невозмутимой, хитрой улыбке.

— А если он попал в плохие ручки? — Вопрошает она, прищурившись. — Ну, еще сам этого не понял. То что тогда?

Она смотрит на меня прямо, и в ее глазах читается немой вопрос, полный какого-то старческого, испепеляющего цинизма:

— Будешь спасать моего сыночка?

Я не покажу им. Ни за что.

Я не покажу Полине, что ее присутствие здесь, в моем доме, выбешивает меня до красных пятен перед глазами.

Не покажу Арсению, что его предложение «пусть остановится у нас» ударило по моему самолюбию.

Да, я не дам ему и тени сомнения.

Никаких сомнений в его любви ко мне. Никаких сомнений в том, что Полина для него — лишь история.

Пройденный этап. Она — просто очень родной человек, мать его детей. Любая другая могла бы быть на ее месте. В ней нет ничего особенного. Я буду повторять это про себя, как мантру, пока не поверю. Пока все вокруг в это не поверят.

Я делаю глубокий вдох. Воздух в коридоре пахнет едва уловимым ароматом ванили из диффузора — моей старательной попыткой создать уют.

Я выдыхаю, заставляя уголки губ поползти вверх в тренированную, мягкую улыбку. Она должна выглядеть естественно.

Поворачиваю ручку и заглядываю в гостевую комнату. Полина стоит посреди спальни, неуверенная и тихая. Ее пальцы бесцельно теребят край кардигана.

— Я очень рада, что ты согласилась остаться у нас, — говорю я, и мой голос звучит нарочито светло. — У нас тут очень уютно, правда?

Полина вздрагивает и переводит на меня взгляд. Ее глаза, такие же усталые, как и год назад, выдают внутреннюю бурю, но она пытается ей противостоять. Ее губы растягиваются в натянутую, слабую улыбку.

— Да… Спасибо, Настя. Очень мило с твоей стороны.

Она прячет руки за спину, и этот жест такой детский, такой беззащитный, что во мне на секунду шевелится что-то похожее на жалость.

Я тут же гоню это прочь. Нет. Она не заслуживает моей жалости. Она заслуживает того, чтобы видеть мое превосходство. Мой покой.

— Еще я зашла узнать, разбудить ли тебя завтра к завтраку или дать выспаться с дороги? — продолжаю я, делая шаг внутрь.

Мне важно продемонстрировать свое право здесь хозяйничать. Мое право готовить завтраки, которые раньше она готовила.

— Разбуди, если сама не проснусь, — тихо отвечает Полина, опуская глаза на чемодан, стоящий у ног.