— Дядя Руслан так старательно чинит ступеньки, — на кухню проскальзывает Аришка и садится за стол. Кладёт перед собой альбом и коробку с цветными карандашами. Поднимает на меня серьёзный, испытующий взгляд. — Мамочка, он тебе сильно-сильно нравится?

Боже мой, как я не хочу сейчас лгать своей дочери. Я уже готова ей признаться, что дядя Руслан — лжец и обманщик, что он теперь мне совсем-совсем не нравится и что я не против закопать его в саду под той самой беседкой, но Аришка не даёт мне ответить.

Она тяжело вздыхает, глядя на меня, и говорит:

— Мне дядя Руслан не нравится. Но… — она хмурится, — это потому, что я люблю папу. Но я постараюсь привыкнуть к нему.

«Привыкнуть». Я повторяю это слово про себя и прячу руки под столом, сильно щипаю себя за запястье. Острая боль отвлекает от подкативших к горлу слёз.

— А то нечестно, — продолжает Арина, её большие, умные глаза видят меня насквозь. — У папы есть Настя, и будет ребёночек. И тебе надо… — она пожимает плечиками, — наверное, тогда ты будешь чаще улыбаться.

Но тут её лицо снова становится серьёзным, даже суровым.

— Но я не обещаю, что буду хорошей… с дядей Русланом. Вот.

Я медленно опускаюсь на стул напротив. Прижимаю ладони тыльной стороной к глазам.

Медленно выдыхаю через полуоткрытые губы.

— Аришка, всё сейчас так сложно, — шепчу я, и голос мой предательски дрожит.

— Зато папа приехал, — безжалостно констатирует дочь. Она берёт красный карандаш и открывает альбом. Смотрит на меня с хитринкой, в которой я вдруг вижу тень моей бывшей свекрови. — Вот не было бы у тебя дяди Руслана, он так бы и остался в Лондоне. А так — приехал. — Она расплывается в улыбке. — И ты его накормишь вкусной курочкой.

Арина начинает выводить кончиком карандаша сердечко. Потом ещё одно. Потом одно побольше, другое поменьше. Снова поднимает на меня взгляд, подпирает ладошкой щёку и улыбается.

— Наверное, он вернётся в Россию. Чтобы самому мне готовить какао. — В её глазах — настоящий, детский восторг. — А то ведь я заставлю дядю Руслана готовить мне какао.

Точно. Сейчас в моей дочери говорить хитрость ее бабушки.

— Вот как? — я не могу сдержать короткий, горловой смешок. — Прямо заставишь?

— Угу! — решительно кивает Арина. — А ты… — её голос становится таинственным, — ты сегодня приготовь самую-самую вкусную курочку на свете. Чтобы папе… стало грустно.

В этот момент на кухню заходит Руслан. Он ставит на пол у стола чемоданчик с инструментами. Его лицо покраснело от усилий, на лбу испарина.

— Беседку починил, — объявляет он и протягивает ко мне руку. На ладони — несколько мелких, но заметных заноз. — Пару заноз вогнал. Дай аптечку.

И он снова улыбается. Той самой уютной, согревающей улыбкой, от которой у меня таяло сердце и растекалось лужицей.

Сейчас же я чётко вижу манипуляцию. Он ждёт, что я достану аптечку и сама, с нежностью, займусь его натруженными руками.

Но я сыграю по его правилам. У меня ведь есть план — использовать его же на этом ужине, чтобы вывести на чистую воду и его, и Арсения, и мою бывшую свекровь.

Поэтому я встаю. Лезу в шкафчик у холодильника, где хранится зелёная пластмассовая аптечка. Оборачиваюсь к нему, и на моём лице — та самая мягкая, почти влюблённая улыбка, которую он от меня ждёт.

— Садись, — говорю я тихо. — Сейчас чайная фея починит тебя.

— Мама пофеячит, — вздыхает Арина и рисует новое сердечко. — Лишь бы папа феячить не стал.

— Кто тебе разрешал заходить в мою комнату? — рычит Павлик, его голос, ломающийся на высокой ноте, режет воздух. — Кто тебе разрешал чинить мой шкаф?

Его лицо, обычно сдержанное, искажено гневом. Глаза, точь-в-точь отцовские, темные и горящие, с ненавистью устремлены на Руслана, который мирно стоит позади меня.

Сердце замирает, а потом начинает колотиться где-то в висках. Я делаю шаг вперед.

— Я разрешила, — тихо, но четко говорю я, заставляя каждый звук быть ровным.

Павлик медленно переводит на меня взгляд. В его глазах — не просто злость. Там — разочарование и обида, такие глубокие, что мне хочется зареветь.

Я сама в себе разочарована до тошноты, но вида не показываю. Теперь я сама знаю, что допустила в комнату моего мальчика лжеца и самого настоящего предателя, но я продолжаю играть свою игру до конца.

Возможно, это жестоко по отношению к Павлику, но оправдываться сейчас — не вариант.

— Это моя комната! — Павлик повышает голос, и его крик эхом разносится по коридору. — Моя! — повторяет он для убедительности, и я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки.

— Но шкаф нужно было починить, — тихо возражаю я, и мой голос звучит слабо даже для меня самой.

Павлик смотрит на шкаф, затем на меня, потом на молчаливого Руслана, а после переводит взгляд на Арсения, который стоит, привалившись к косяку двери, скрестив руки на груди.

Весь его вид, его тяжелый, испепеляющий взгляд говорят мне без слов: «Я ж тебе говорил, наш сын будет недоволен». В его глазах читается мрачное удовлетворение.

— Мой шкаф мог бы починить папа! — Павлик почти кричит на меня, и от этой фразы у меня перехватывает дыхание.

Я пожимаю плечами, делая вид, что это меня не задело. Голос мой, к моему удивлению, звучит холодно и отстраненно.

— Никто твоего папу сегодня вообще не ждал. Я понятия не имела, что он сегодня прилетит.

— Тогда я бы сам починил! — рычит Павлик, и его голос срывается на визг.

Он твёрдым шагом подходит к шкафу, с силой дёргает только что починенную дверцу. Дерево с глухим стуком бьется о корпус. После он с грохотом её захлопывает. Пинает ногой по нижней панели и вновь открывает, пытаясь выдернуть её с петель.

Он в бессильной ярости перед шкафом.

— Паш! — наконец подаёт мрачный и угрюмый голос Арсений.

Он заходит в комнату. Зло, и даже в какой-то затаённой ненависти, он оглядывается на меня и на Руслана, и цедит сквозь сжатые зубы:

— Оставьте меня с сыном.

И прежде чем я успеваю что-либо сказать или хотя бы промолчать, он захлопывает дверь прямо перед нашими лицами. Резкий щелчок заставляет меня вздрогнуть.

Я остаюсь стоять в коридоре, чувствуя, как по щекам ползут предательские горячие слезы. Я быстро смахиваю их тыльной стороной ладони.

Руслан сочувствующе смотрит на меня.

Его лицо — идеальная маска участия. Затем он приближается ко мне и, после короткой паузы, позволяет себе приобнять меня за плечи и притянуть к себе. Его рука тяжелая и чужая.

У меня внутри все переворачивается, и к горлу подкатывает тошнота. Я уверена, что даже этому жесту — простой человеческой поддержки — его могла научить моя бывшая свекровь.

Она прекрасно знает, что требуется женщине, когда кричит и психует подросток: немного тепла, немного фальшивой заботы.

— Нам, наверное, действительно стоит их оставить наедине, — шепот Руслана обжигает мое ухо.

Его губы, теплые и влажные, касаются моего виска. Это прикосновение, которое еще вчера заставило бы мое сердце биться чаще, сейчас вызывает лишь тошноту и желание оттолкнуть его. В этот момент дверь снова открывается.

На нас смотрит угрюмый Арсений. Его взгляд скользит с моего лица на руку Руслана, которая лежит на моем плече, и обратно на мое лицо. В его темных, непроницаемых глазах моментально вспыхивают знакомые огоньки ярости.

— Вы ещё здесь? — хрипло и низко спрашивает он.

Я не успеваю ответить, потому что с первого этажа до нас доносится настойчивая, пронзительная трель домофона.

Я отступаю от Руслана, лживо и мило улыбаюсь бывшему мужу, затем на цыпочках поднимаюсь, мимоходом чмокаю в щеку Руслана-обманщика, чувствуя, как кожа под его щетиной горит жаром.

— Это, наверное, Елена Ивановна пришла, — шепчу я, притворяясь смущенной и торопливой.

И, не глядя ни на кого, я торопливо, почти бегом, пускаюсь вниз по лестнице, в сторону этого нового витка нашего общего кошмара.