— Ты любишь Настю — значит, будешь с Настей. Ничего страшного. И даже хорошо. Теперь у вас будет ребёночек.

Её голос всё же вздрагивает от ревности, но она медленно выдыхает и улыбается.

— Это хорошо, папа.

Арсений резко отворачивается от дочери, и мне кажется, я чувствую его слёзы, что подступили к его глотке.

Аришка вновь смотрит на свои пальчики и тихо говорит:

— И если мама будет любить дядю Руслана… то я тоже не против. Вот такая теперь у нас жизнь.

Я отшатываюсь от двери, приваливаюсь спиной к прохладной стене, закрываю глаза, и по моим щекам текут слёзы. Я прикрываю лицо ладонями и с большим трудом сдерживаю в себе громкие всхлипывания. Прикусываю кончик языка, чтобы себя хоть так отрезвить от накатившей жалости к моей любимой доченьке.

— Пап, — голос Аришки вновь полон детского любопытства и весёлости, — как ты думаешь, дядя Руслан умеет готовить какао? Вот раковины чинит, шкафы чинит, а какао варить умеет?

Я делаю глоток остывшего какао. По языку растекается молочная сладость, густая, почти бархатная, с едва уловимой горчинкой настоящего какао.

Вкус настолько знакомый, настолько родной, что внутри всё сжимается от забытого удовольствия, но я с силой глотаю этот стон.

Это я раньше могла промурлыкать Арсению, что он настоящий волшебник, а сейчас — нет. Мы бывшие муж и жена.

Перед тем как поставить кружку на стол, я смотрю на наручные часы. Тонкий кожаный ремешок слегка натер запястье. Поправляю его, а после перевожу взгляд на него. На Арсения.

Он стоит у раковины, спиной ко мне, и с таким видом, будто моет не простую кастрюльку из-под какао, а разбирает засорившийся двигатель. Вода бьет струей о дно, брызги летят на глянцевый фартук на стене из белой плитки. Плечи напряжены.

— Арс, — говорю я, и голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Пора ехать за Пашей. — У него сегодня уроки заканчиваются в три.

Он выключает воду. Резко отставляет кастрюльку на сушилку. Разворачивается ко мне. Его глаза — тёмные, почти чёрные щели.

Он ищет взглядом полотенце, не находит. Я молча протягиваю ему рулон бумажных салфеток с изображением наивных очаровательных ромашек. Он с силой отрывает несколько квадратиков, шуршит ими, вытирает руки, скомканную бумагу сжимает в кулаке. Смотрит на меня.

— Что, выгоняешь меня из дома? — тихо спрашивает он.

Аришка за столом уже грызёт своё яблоко.

Она переводит взгляд с меня на отца и обратно, большие глаза широко раскрыты, в них читается смесь любопытства и тревоги. Она наблюдает.

Я мысленно уговариваю себя: «Спокойно. Только спокойно. Не при дочери». Но раздражение в груди нарастает, горячее и густое, как расплавленная смола.

Я не понимаю почему Арсений злится.

— Я не выгоняю тебя, — говорю я, и натягиваю на лицо улыбку, чувствуя, как губы аж трескаются. — А напоминаю о твоих же планах удивить нашего сына своим внезапным появлением.

— Ему сюрприз понравится, — соглашается Аришка, и вновь вгрызается в яблоко.

По её круглому, нежному подбородку стекает капелька прозрачного яблочного сока. Она ловит её тыльной стороной ладони, оставляя влажный блестящий след.

Арсений вздыхает, сминает влажные бумажные салфетки в тугой, мокрый комок и с силой, точно швыряет камень, отправляет его в мусорное ведро. Попадает точно.

— И пока я поеду за Павликом, ты останешься здесь, — он делает крошечную, но такую ядовитую паузу, — вместе с Аришкой и Русланом?

Я медленно киваю, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Прищуриваюсь.

— А в чём проблема?

Мы смотрим друг на друга. Воздух на кухне густеет, становится тяжёлым, им трудно дышать. Пахнет какао, и его дорогим мускусным одеколоном.

Я вздыхаю, опираюсь одной рукой о прохладную столешницу.

— Раз уж так всё получилось, что ты внезапно прилетел и познакомился с Русланом, — начинаю я, тщательно подбирая слова, — то, может быть, Руслану теперь стоит познакомиться и с Пашей? В твоём присутствии?

— Вот как? — Арсений вскидывает бровь.

Это его любимый жест — жест сомнения, недоверия, превосходства.

— Я медленно киваю. — И, может быть, тогда устроим общий обед?

— Тогда давай, мама, приготовим курицу! — оживляется Аришка, сосредоточенно пережёвывая последний кусок яблока. Она хмурит свои светлые бровки, чешет кончик носа. — Вместе с запечённой картошкой, но чтобы была хрустящая, как только ты умеешь.

— Можно, — оглядываюсь на дочку, заставляя себя улыбнуться ей по-настоящему. — Почему нет? А ты поможешь мне почистить картошку?

Аришка с готовностью кивает, её косички подпрыгивают. А я опять смотрю на Арсения. Он почему-то молчит.

Не двигается. Только руки глубоко засунул в карманы своих идеально сидящих брюк и мрачно, неотрывно смотрит на меня.

— У вас всё настолько серьёзно, что ты готова сегодня же организовать общий обед? — наконец угрюмо уточняет он.

Я думаю о Руслане, о его спокойных тёплых руках, о его уютной, несуетливой уверенности. И о том, как важно нашим детям видеть, что я двигаюсь вперёд. Что я не застряла в прошлом.

Нет, не застряла.

Я больше не страдаю. Правда ведь?

— Я думаю, нашим детям стоит знать, с кем их мама… — я делаю крошечную паузу, вкладывая в неё всё, что он хочет услышать, и всё, что я хочу сказать, — периодически идет на прогулки по вечерам.

— Ой, мама, а ещё я хочу тот соус! — Аришка вновь отвлекает меня от этой опасной трясины. — Тот соус, кисленький, из ягодок!

— Клюквенный? — переспрашиваю я, не отрывая взгляда от Арсения.

— Да-да-да! — Аришка с готовностью кивает и облизывается, протягивая руку за следующим яблоком из вазы. Понимаю, моя дочка в школе очень проголодалась.

Обычная жизнь. Она продолжается. Да, продолжается.

— А если… мне не нравится эта идея с сегодняшним обедом? — спрашивает Арсений.

Его голос тихий и натянутый.

Я делаю к нему шаг. Всего один. Сокращаю дистанцию, протягиваю руки к вороту его джемпера из мягкого серого кашемира.

Он вздрагивает, но не отстраняется. Мои пальцы находят тонкую белую ниточку на его плече. Я поднимаю взгляд на лицо Арсения, такое близкое, такое знакомое до каждой морщинки, до каждой тени усталости в уголках глаз.

Кончиками пальцев я бережно скручиваю эту ниточку. И вздыхаю.

Этот вздох — обо всём. О наших общих четырнадцати годах. О сломанной жизни. О детях, которые вынуждены делить себя между нами.

— Знаешь, Арсений, — говорю я, и моя улыбка становится слабой, почти прозрачной, — мне в этой жизни очень многое, что не нравилось. И что не нравится до сих пор.

Я отпускаю ниточку. Она безвольно падает.

— Но сейчас я считаю, что этот обед будет целесообразным. Важным. Необходимым. Для меня. Для наших детей.

Я отступаю на шаг, возвращая себе личное пространство и иллюзию контроля

— Если ты не хочешь на нём присутствовать, то я тебя, конечно, не смогу заставить. Верно?

— Арсений, почему ты в России? — голос Насти в телефонной трубке звучит громко и возмущенно. — Как так вышло?

Я крепче сжимаю руль, костяшки пальцев белеют от напряжения. Взгляд прикован к дороге, к мокрому асфальту, по которому ползут вереницы машин.

— Я приехал в аэропорт, купил билет, сел на самолёт, и вот я в России, — мрачно отвечаю я, резко тормозя перед загоревшимся красным светом светофора.

Перед капотом проползает толпа пешеходов — серые, угрюмые, спешащие по своим делам. Они кажутся мне такими же потерянными и злыми, как я.

— Арсений, я не понимаю, — шепчет Настя, и в её голосе я чётко слышу знакомые нотки ревности и паники. — Зачем ты полетел в Россию, да ещё так внезапно? Разве у тебя есть на это возможности и время?

— Раз я тут, значит, я нашёл и время, и возможность, чтобы прилететь к детям и увидеть их, — отрезаю я, чувствуя, как затылок начинает гореть от гнева.