— Господи, — тихо, на выдохе, отвечаю я. В холодном шоке и растерянности прижимаю ладонь к шее. Смотрю на Руслана, не моргая. — Ты считаешь, что я настолько отчаялась, что я продолжу отношения с мужчиной, которого мне… купила моя бывшая свекровь?

— Ой, да ладно, Полина, — он хмыкает и разводит руки в стороны, будто предлагая мне посмотреть на эту аферу как на удачную сделку. — Тебе же было со мной хорошо. Ты сама об этом не раз мне признавалась. Мы отлично проводили время.

— Пошёл вон, — тихо и медленно проговариваю я, вкладывая в эти два слова всю оставшуюся силу.

Руслан делает ещё один шаг в мою сторону. Его ухмылка становится злее, хищнее. И теперь я чётко и ясно вижу, что он действительно всё это время лишь играл роль.

Мне становится вдруг до костей страшно. Тот же Арсений никогда передо мной не играл. Он никогда не примерял на себя чужие маски, никогда не лицемерил.

Да, пусть он развёлся со мной, влюбился в другую женщину, потом уехал в Лондон. Да, пусть он сделал мне бесконечно больно, но он никогда не лгал о своих чувствах в конкретный момент. Его эмоции, даже самые жестокие, всегда были правдивы и честны. Пусть впоследствии всё это оказывалось лишь мужским заблуждением.

А тут, тут передо мной — лицедей. И его настоящие глаза, холодные и оценивающие, пугают меня.

Он делает новый шаг, его рука тянется, чтобы схватить меня за запястье…

Но тут раздаётся оглушительный стук. Я вздрагиваю и поворачиваю голову на звук.

В дверях гостиной, отбрасывая длинную тень из коридора, замер Павлик. Он стоит, широко расставив ноги, сжимая в руке металлическую перекладину, которую, похоже, с силой вырвал из своего шкафа. Ту самую, на которую я вешаю плечики с его рубашками.

Его лицо бледное, искажено неподдельной, дикой злостью. Он снова бьёт этой перекладиной о дверной косяк. Грохот заставляет вздрогнуть и Руслана.

— Дядя Руслан, — сипит Павлик, прищуриваясь. — Мама попросила тебя уйти.

— Или Павлик тебе нафеячит, — раздаётся из глубины дома тонкий, хитрый голосок Аришки.

— Угу, — Павлик неотрывно, исподлобья, смотрит на Руслана. Его пальцы так сильно сжимают железку, что костяшки белеют. — Капризный мальчик нафеячит по полной. И теперь мне феячить можно. Козел.

— Вот тебе мой фирменный успокаивающий чай. — Мама ставит передо мной на стол высокую белую кружку с дымящимся травяным отваром.

Цвет у него мутно-медовый, пахнет мятой, ромашкой и чем-то терпким, корневым.

Она садится напротив, поправляет на плечах клетчатый кардиган и хмурится:

— Пей. Тебе надо прийти в себя, успокоиться, Арсений.

Я сам не замечаю, как хватаю эту чашку. Пальцы сами сжимаются вокруг горячего фарфора.

Делаю несколько жадных глотков, не обращая внимания на то, что пью чуть ли не кипяток. Во рту жжётся, в глотке тоже — слишком горячо, горячо до боли.

Я со стуком отставляю пустую чашку и вновь сжимаю ладони в кулаки. Поднимаю взгляд на маму.

— Откуда он вообще взялся? — глухо спрашиваю я.

Мама пожимает плечами, клонит голову набок и вздыхает.

— Да какая разница, откуда? — она слабо улыбается. — Ты почему так взбесился, ты что? Ревнуешь бывшую жену?

От её последних слов меня так сильно передёргивает, будто меня ударили плетью по голой коже.

Я отвожу взгляд в сторону, в окно. Стискиваю зубы так сильно, что в висках начинает пульсировать болью. Да. Похоже, я ревную. Что совершенно нелогично в моей ситуации, абсурдно, дико. Но я ревную.

Я едва себя сдерживаю на месте. Мышцы ног напряжены до дрожи, будто готовы сами понести меня вперёд, вышибать двери.

Я бы хотел сейчас сорваться с места, сбежать из маминой уютной кухни и вновь ворваться в тот дом, к Полине, чтобы собственными руками вышвырнуть оттуда этого уютного, хозяйственного Руслана.

Вышвырнуть и захлопнуть дверь перед его носом. Навсегда.

Но всё это — глупо. Так не должно быть.

— Милый, — мама тяжело вздыхает, её пальцы с безупречным маникюром барабанят по столешнице. — Ну, Полина же привлекательная женщина. Конечно, на неё обращают внимание мужчины. И, конечно, рано или поздно она бы опять встретила кого-нибудь. — Небольшая пауза. — И вышла бы замуж.

— Ну, не за Руслана! — почти возмущённо выдыхаю я, смотря на мать.

— А за кого?

Похоже, когда я вслух желал Полине встретить достойного мужчину и вновь полюбить, я в глубине души ошибался в своих пожеланиях.

На деле я не ждал, не хотел того, что Полина вновь по-настоящему заинтересуется кем-нибудь.

Похоже, я думал, что Полина… останется одна. Навечно. Как заложница нашего общего прошлого.

— Мне не нравится Руслан, — говорю я маме, и слышу, как в моём голосе звучит почти детская обида.

Мама хмыкает и подпирает лицо рукой. Её взгляд становится острым с издевкой.

— Ну, допустим. А Настя разве нравилась Полине? Что это изменило? — она слабо улыбается, и в этой улыбке — вся безжалостная правда. — Тебя это остановило?

От её слов я аж вскакиваю на ноги. Стул с громким скрежетом отъезжает назад. Дышу тяжело, прерывисто, будто сейчас задохнусь от ревности, злости и горького, горького сожаления. Они заполнили меня всего, не оставив места для воздуха.

Но я вновь медленно опускаюсь на стул.

Медленно выдыхаю в очередной попытке успокоиться и мыслить здраво.

Мозгами я прекрасно осознаю, что вся моя эта истерика, агрессия и ревность — бессмысленны. Я не имею никакого права. Я сам всё разрушил, но успокоиться я не могу.

Будто я сейчас разделился на две половины: одна — рациональная, другая — эмоциональная, слишком эмоциональная, дикая, готовая крушить всё вокруг.

И вот тогда в голове, неожиданно и ярко, как вспышка магния, вспыхивает вопрос, обжигающий и постыдный: «А Полина уже успела переспать с Русланом? Была ли между ними близость?»

Этот внутренний вопрос тут же запускает цепочку картинок в моём воспалённом воображении. Голые Полина и Руслан. В нашей спальне. На нашей кровати. В разных позах. Её руки в его волосах. Его губы на её коже.

Я с глухим и бессильным рыком накрываю лицо ладонями и крепко-крепко зажмуриваюсь, пытаясь стереть эти образы, но моё воображение становится только ярче, откровеннее, детальнее.

И мне кажется, что я уже даже ловлю слуховые галлюцинации — тихие, сдавленные стоны Полины. Те самые, что когда-то сводили меня с ума.

— Арсений. — Голос мамы звучит тихо, но чётко. — Тебе сейчас надо не о Полине и Руслане беспокоиться. А о Настеньке. И о том, что у вас будет общий ребёнок.

Я отрываю руки от лица и в беззащитном, животном отчаянии смотрю на мать. В её глазах — ни капли утешения, лишь холодная, неумолимая реальность.

Я ясно понимаю, что я не хочу. Не хочу возвращаться в этот унылый, пасмурный Лондон. Не хочу думать о Насте. Не хочу думать о том, что у меня будет третий ребёнок, которого родит проплаченная чужая тётка.

— Арсений, — мама прищуривается. — Полина больше не твоя жена.

— Я это помню и знаю, — Говорю я сдавленными, разбитыми слогами.

— Хорошо, — кивает она. — Тогда я должна выразиться иначе. Она больше не твоя женщина.

— Анастейша, тебе стоит расслабиться, — говорит Лиззи, и её голос, чистый, с лёгкой музыкальной интонацией.

Она лениво подтягивается, а затем она с шумом падает на подушки, раскинув руки и ноги в стороны.

Она косится на меня и вздыхает, нарочито громко.

Отворачиваюсь от нее.

Не хочу быть здесь. Я так радовалась нашему отпуску, а теперь я будто в западне.

— Тебе в твоём положении нервничать нельзя.

Я мрачно оглядываюсь на неё. Лиззи лежит и улыбается мне своей успокаивающей, слащавой улыбкой.

— Мне не смешно, — говорю я ей, и сама слышу, как ужасно звучат мои слова. Голос срывается, акцент, который я обычно так тщательно скрываю, прорывается наружу, уродливым и грубым. Когда я нервничаю, мой английский становится очень паршивым. — Шутки у тебя не смешные.