Я был так глуп.

— Я думал! — Павлик снова разворачивается ко мне. Его лицо залито багровыми пятнами, шея напряжена. В глазах — море горячих, несправедливых слёз. Его голос становится выше, пронзительнее. — Я думал, что мама тебя ждёт! Что она тебя любит и ждёт!

Он пинает свой рюкзак. Тот летит в стену, не долетает и с глухим ударом приземляется на ковёр.

— А она замуж собралась! — он вскидывает руку, указывая в сторону столовой, где остались Полина и этот… Руслан. Потом другую руку — на меня. — А ты опять станешь папочкой?

Аришка смирилась. Моя умная дочка приняла этот мир таким, каков он есть, и теперь учится быть в нем счастливой девочкой. Без полной семьи.

А мой сын… мой сын, поняв, что прошлое не вернуть, вспыхнул. Яростно, отчаянно, по-мужски. Когда у мужчин наступает прозрение, они не плачут. Они крушат всё вокруг.

Я делаю медленный вдох. Мне не нужно прозрение, ведь я поступил правильно.

Я ведь помню. Помню свои же слова: «Я её разлюбил». Помню это тягостное, давящее ощущение рядом с Полей, когда она ложилась ко мне в нашу кровать, ища близости.

Я терпел. Терпел её разговоры, в которые уже не вслушивался. Терпел её обиды, её тихие вздохи. Терпел, терпел, терпел, пока моя терпелка не лопнула. И психолог… да, этот чёртов психолог лишь подвёл черту, убедив меня, что нам не стоит быть вместе. Ведь любви больше нет. Разве нет?

— Ты должен был вернуться к маме! — рёв Павлика вырывает меня из водоворота воспоминаний.

Он стоит, широко расставив ноги. он тяжело дышит.

— Но теперь поздно! — он вскидывает руки, и этот жест полон такого отчаяния, что у меня сжимается горло. — Она влюбилась! И теперь у меня будет отчим!

Его крик срывается в натужный, истеричный смех. Он снова пинает дверцу шкафа, и на этот раз она не выдерживает — с оглушительным грохотом падает на пол.

Павлик набрасывается на ящики, начинает вышвыривать из них вещи, слепые в своей ярости.

— А я возьму и свалю из дома! — вдруг заявляет он, сжимая в руках синий джемпер. Его глаза горят мрачным, решительным огнём. — Просто куда-нибудь свалю! К тебе я больше не поеду! А здесь жить не стану!

Он переводит на меня взгляд, полный ненависти и боли.

— Вы оба… — его голос снова срывается на крик, хриплый, раздирающий душу, — предатели!

Это слово бьёт меня прямо в сердце, и вся моя выстроенная защита, всё моё ложное спокойствие рушится. Опадает осколками.

— Мы просто живем дальше… — с прерывистым выдохом говорю я.

И вдруг, сквозь пелену собственного гнева и растерянности, до меня доносятся тихие знакомые шаги.

Я замираю. Павлик застывает, прислушиваясь.

— Павлик, если ты опять сломал шкаф, то теперь точно будешь сам его чинить, — усталый голос Полины лети по коридору, — или будешь жить со сломанным. Или вообще без шкафа.

Её шаги приближаются к двери.

— Да пошла ты! — рявкает Павлик.

— А ну, не смей так с матерью разговаривать, — вот тут уже я повышаю голос, — рот прикрыл!

Павлик замолкает, медленно переводит на меня взгляд. Я жду, что и меня сейчас пошлют далеко и надолго, но в его глазах уже нет ярости.

Только бесконечная, детская вопросительность. И надежда. Слабая, умирающая искорка надежды, что папа всё исправит. Что папа — волшебник.

Мой выпад на его агрессию он расценил как проявление защиты в сторону Полины. Раз я его так яростно одергиваю, то для нашей семьи есть шанс.

Дверь в комнату тихо открывается. На пороге стоит Полина. Она окидывает взглядом разгром, её глаза останавливаются на упавшей дверце шкафа, потом на моём напряжённом лице, а затем на заплаканном лице сына.

— Знаешь, Паша, чужой труд надо уважать, — она прищуривается. — Руслан на совесть починил твой шкаф. Ты бы хоть что-то другое сломал.

— Мне не нравится Руслан, — рычит мой сын.

И мне тоже. Очень не нравится. так не нравится, что я готов его вышвырнуть на улицу и отпинать ногами, но…

Но я ведь сам желал Полине достойного мужчину.

— Я буду без шкафа жить, а ты без Руслана! — глупо и наивно заявляет Паша.

Эмоции мешают ему сейчас правильно выстраивать логическую цепочку своих угроз. И мне они тоже сейчас мешают.

Я хочу попросить Полину не беспокоиться о Паше и что нам нужно еще некоторое время, чтобы успокоиться, но вместо этого я говорю:

— Я сегодня ночую здесь.

— Ты обалдел, Арсений?! — охает в чистом изумлении и открытом возмущении Полина.

И в этот момент своего женского гнева Полина бесконечно прекрасна.

— Ты здесь не останешься, Арс.

Слова вырываются у меня хриплым, надорванным шепотом. Я торопливо спускаюсь на несколько ступеней, придерживаясь за перила. Я

Я останавливаюсь, оглядываюсь на Арсения. Он замер наверху лестницы, высокая, темная тень на фоне приглушенного света второго этажа.

Его лицо — маска из мрака и непримиримости.

— Ты уедешь. Сейчас же, — добавляю я, и голос звучит громче, одновременно требуя, умоляя, приказывая.

Он медленно спускается на одну ступеньку, потом на другую. Каждый его шаг — тяжелый и мерный, отдается глухим стуком в моей груди.

Воздух густеет, им тяжело дышать.

— В тебе нет ни капли гостеприимства, — произносит Арсений, и его низкий бас вибрирует в пространстве между нами.

Он спускается еще на одну ступеньку. Я вижу каждую черточку его лица: тень щетины на щеках, заострившиеся скулы, плотно сжатые губы и глаза — темные, горящие, полные такой немой ярости, что мне хочется отшатнуться.

— В Лондоне ты осталась в моём доме, — напоминает он.

Не могу сдержать в себе надрывного, хриплого, лающего смеха. Он вырывается из горла слишком громко. Слишком зло.

— Ты же настоял на том, чтобы я осталась в твоём новом доме под одной крышей с Настей, чтобы похвастаться, как у тебя всё распрекрасно в жизни!

— А тебе что, нечем похвастаться? — Арсений криво усмехается, спускается ещё на одну ступеньку.

Теперь мы стоим вплотную. Он на ступеньку выше. Я чувствую исходящее от него тепло, чувствую напряжение.

Из гостиной выходит Руслан. Он замирает внизу, в тени, прячет руки в карманы джинс. Его лицо выражает натянутую озабоченность.

— Я всё же вмешаюсь и прерву вашу напряжённую беседу, — говорит он тихо, но твёрдо.

Я игнорирую его. Арсений тоже не смотрит на него. Для нас обоих в эту секунду не существует никого.

— Почему же мне нечем хвастаться? — выдыхаю я, и голос мой дрожит от сдерживаемых слез и ярости. — У меня наконец-то жизнь налаживается! Я наконец-таки смеюсь, улыбаюсь. Я дышу спокойно! Но ты как почувствовал! — Горькая улыбка растягивает мои губы. — Ты опять появился в моей жизни! Ты опять всё хочешь испортить?

— А что я могу испортить? — голос Арсения взрывается, переходя на громовый, яростный бас. Он наклоняется ко мне так близко, что я чувствую его дыхание на своем лице. — Разве можно взять и испортить любовь женщины к другому мужчине?

Его улыбка теперь — чистый оскал. Он прищуривается, и в его взгляде читается вызов и какое-то животное, примитивное торжество.

— Нет, я ничего не испортил.

— Ты мотаешь нервы нашим детям! Ты мотаешь нервы мне! — вскрикиваю я в бессилии. — И ты ещё смеешь говорить о том, что якобы останешься здесь! Да кто тебе позволит?

Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Грудь распирает от возмущения, от старой, как мир, обиды.

— Это дом мой! Это дом наших детей, но не твой! Ты оставил его, ты бросил! А теперь ты решил, что можешь вот так просто взять и остаться здесь на ночь?

Из гостиной, привлеченная громкими голосами, выходит Елена Ивановна. За ней, словно маленькая тень, семенит Аришка, сжимая в руке недоеденное красное яблоко. Они останавливаются рядом с Русланом, образуя немую, внимательную аудиторию нашего скандала.

Руслан выпрямляется, пытаясь изобразить уверенность и властность.

— Арсений, я думаю, тебе действительно… пора, — говорит он. — Достаточно. Я тебя как мужчина прошу.