Уголки его губ дёргаются в подобии улыбки.

— Какая ирония. Я тебе мало чего говорил, когда мы были в браке. А теперь меня прям распирает от разговоров.

— И что ты хочешь мне ещё сказать? — Я всё же подхватываю его игру, отвечаю ему женским любопытством, за которым прячу панику и дикую, нелепую надежду.

— Я хочу сказать, что ты… — он делает паузу, и его голос становится таким тихим, бархатным, что я невольно подаюсь ближе, чтобы расслышать. — …что-то очень красивая.

Его голос вздрагивает. Он вновь выдерживает большую, напряжённую паузу. В глазах мечется что-то сложное — сожаление, страх, решимость.

— И что, — наконец выдыхает он, — я хочу опять пригласить тебя прогуляться.

Он опускает взгляд на мои ступни. И да — сейчас я обута не в туфли на высоких каблуках, а в те самые смешные розовые кроссовки, которые он мне купил пару недель назад после прогулки в парке. В эти нелепые, удобные, спасительные кроссовки.

Арсений не может сдержать улыбки — настоящей, живой, с морщинками у глаз. Он поднимает на меня взгляд и прищуривается.

— Я вижу, ты готова к прогулке?

— Арс… — мой голос срывается на внутренний шёпот. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно. — Зачем всё это? К чему всё это приведёт? Чего ты добиваешься?

— Слишком много, — он качает головой, и его пальцы осторожно, несмело касаются моей руки, лежащей на прилавке. — Слишком много неважных вопросов, Поля.

Я не одёргиваю руку. Его прикосновение — тёплое, шершавое, знакомое — обжигает кожу.

— Сейчас важен лишь один вопрос, — говорит он, и его пальцы сжимают мои чуть крепче.

— И какой же? — уточняю я, слабо улыбнувшись.

Губы дрожат.

— Ты хочешь пойти прогуляться со мной и выпить в эту невыносимую майскую жару по стакану лимонада? — Он смотрит прямо, не моргая.

В его глазах нет игры. Насмешки. Есть что-то хрупкое и очень серьёзное.

— Хочу, — честно отвечаю я.

Горло перехватывает. Дышать тяжело.

— И именно это на данный момент — самое важное, — говорит он и сжимает мою руку ещё крепче, почти до боли.

— Ну, я ещё и боюсь, — тихо добавляю я, чувствуя, как предательские слезы застилает глаза.

— Ты ведь боялась перед нашим первым свиданием? — Арсений не моргает, продолжает ласково, почти нежно улыбаться. — Боялась же.

— Сейчас намного страшнее, — глухо признаюсь я, отводя взгляд. Смотрю на наши руки — его крупную, с выступающими венами, и мою, намного меньше его ладони. — Намного, намного страшнее, Арс.

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась…

— Да, — сглатываю я, заставляя себя собраться. — Мне очень страшно. Но, знаешь, мне в любом случае на днях нужно было с тобой встретиться.

Я прячусь за деловым тоном, разыгрываю для Арсения и для самой себя сейчас роль матери, хозяйки, бывшей жены, с которой нужно решить скучные практические вопросы. Всё, что угодно, лишь бы не говорить о том, что на самом деле творится в сердце.

— О чём? — спрашивает он, отпуская мою руку.

На коже остаётся тепло его ладони.

— Пашка просит новый телефон, — я беру Арсения под локоть и веду к выходу. Его мышцы под тонкой тканью футболки твёрдые, напряжённые. — А Аришка, услышав это, — я поднимаю взгляд на Арсения, — потребовала планшет.

— С этими детьми одни расходы, — хмыкает Арсений. Он открывает передо мной дверь, пропуская вперёд.

Звонок колокольчика звучит уже не тревожно, а почти жизнерадостно.

Теперь он принимает мою игру. Пока мы можем быть друг для друга бывшими, между которыми натягивается тоненькая ниточка дружбы.

Пока только дружбы.

Я кидаю на него беглый взгляд и улыбаюсь, выходя на улицу. Майское солнце бьёт в лицо, слепит. Воздух густой, тёплый, пахнет асфальтом, тополиным пухом и попкорном.

— Это ещё не всё, — продолжаю я, когда он равняется со мной на крыльце. Я снова беру его под локоть. — Павлик отказывается летом проходить школьную практику. Вчера устроил мне очередной скандал, что его в школе все достали и что каникулы — это его законное время для отдыха.

— Какой деловой, — Арсений вновь хмурится, но в углу его глаза играет та же смешинка. — У меня к тебе тоже есть один важный разговор.

Мы начинаем спускаться по невысокой лестнице. Его шаги подстраиваются под мои.

— Какой? — спрашиваю я.

— Я хочу в августе отпуск запланировать, — говорю он, а я смотрю на свои розовые кроссовки на серых ступенях.

Он косится на меня.

— Чтобы мы все поехали… — он делает паузу, набирая воздух в лёгкие, и выдыхает самое главное, самое страшное, самое желанное: — ты, я и дети.

Я замираю на секунду. Потом мой шаг снова становится ровным. Я не говорю ни «да», ни «нет». Я просто иду рядом.

В солнечном майском мареве мне уже мерещится шум прибоя и солёный запах моря. Я даже слышу всплески и смех Аришки с Павликом.

— Я подумаю над твоим предложением, — отвечаю я.

Я выхожу из номера, тихонечко закрываю за собой дверь, чтобы не разбудить детей, и замираю.

Прямо из соседнего номера, в тот же миг, выходит Арсений. Он тоже останавливается, увидев меня. Мы стоим вдвоём в длинном, погружённом в полумрак. Между нами — пять шагов молчания и тяжёлый, сладковатый запах спящего отеля: чистящих средств, цветочного освежителя и чужого парфюма

Смотрим друг на друга. Я в лёгких льняных шортах и просторной белой футболке, босиком, держа в руках сандалии. Он — в тёмных спортивных штанах и серой майке, которая обтягивает его плечи.

Его волосы, слегка посеребрённые у висков, взъерошены, будто он тоже ворочался, не в силах уснуть.

— Привет, — наконец говорю я, и мой голос звучит глухо и испуганно.

— Привет, — отзывается он. — Я тоже решил на ночь глядя выйти прогуляться. Не спится.

— Да, похоже, мы с тобой синхронизировались, — я слабо улыбаюсь.

Он делает несколько шагов по мягкому, тёмно-бордовому ковру, подходит ближе.

Запах от него — тёплый, мужской, смесь морской соли, солнца и отельного мыла с нотами лемонграсса. Он смотрит на мои босые ноги, потом в глаза.

— Ты не будешь против, если я составлю тебе компанию?

В груди что-то сжимается — страх, надежда, волнение.

— Нет. Не против.

Я протягиваю руку, и он, без колебаний, подставляет локоть. Его кожа под моей ладонью горячая, живая. Мы медленно идём в сторону лифтовой площадки. Наши шаги беззвучны. Из-за дверей доносится лишь равномерный гул кондиционеров и чей-то храп.

Сегодня у нас последняя ночь отпуска.

Завтра утром мы улетаем. Возвращаемся домой. Мысли об этом наполняют меня тихой грустью. Эти две недели у ласкового, лазурного моря были… очень тёплыми. Уютными. Светлыми.

Нам было весело. По-настоящему.

И что странно — именно в этот отпуск, будучи бывшей женой Арсения, я смогла, наконец, разглядеть то, что раньше тонуло в быте, в обидах, в усталости. Я увидела, насколько он заботливый отец.

Я и раньше знала, что он хороший папа, любящий, но я была слишком вовлечена в нашу семейную жизнь, в наши отношения, в сам брак.

Его роль отца смазывалась, становилась фоном, чем-то обыденным и само собой разумеющимся. Я принимала её как данность и никогда не обращала внимания на многие мелочи.

А здесь, на отдыхе, эти мелочи раскрылись для меня с новой силой.

Как он каждое утро, не сговариваясь, шёл за свежими круассанами и какао для Аришки, потому что помнил, что она любит именно шоколадные.

Как он терпеливо, час за часом, учил Павлика плавать с маской, не поднимая голоса, даже когда тот захлёбывался и злился.

Как он перед ночью, уже смертельно уставший, рассказывал Аришке сказки и не ругался, что она уже взрослая для сказок.

Я смотрела на него другими глазами. Глазами не жены, а просто женщины. Просто человека. И я смогла по-настоящему, без ревности и горечи, насладиться его заботой о наших детях. Увидеть в этом не долг, а чистую, светлую любовь.