Это мое окончательное прощание с нашим прошлым.

В тишине комнаты, под треск огня, мы сидим и оба понимаем, что мы больше не муж и жена.

— И как мне быть, Поля? — сдавленно спрашивает Арсений. — Я сейчас хочу лишь кричать, всем угрожать, что никто никуда не полетит и к чертовой матери всех запер бы…

Я смеюсь, смахиваю слезы и отвечаю:

— Для начала ты должен вместе с Аришкой собрать ее чемоданы. Не я, не твоя мама, не Настя, а ты…

Арсений хрипло с надрывом выдыхает и накрывает лицо рукой:

— Я не смогу.

— А нет выбора, — я шмыгаю и прижимаю пальцы к мокрым от слез глазам в попытке успокоиться. — Готовься, будет много слез, но отпустить надо. С любовью, Арс.

Я стою в стороне и наблюдаю. Это всё, что мне остаётся. Наблюдать и ждать.

Воздух в зале вылета аэропорта Хитроу пронизан запахами моющих средств, чужими духами и едва уловимым запахом топлива.

Где-то надрывно гудит тележка с багажом, эхом разносятся объявления на английском языке.

Аришка горько плачет, уткнувшись лицом в грудь Арсения. Её маленькое тело сотрясают такие глубокие, раздирающие всхлипы, что кажется, оно вот-вот разорвётся.

Её розовый чемоданчик, такой яркий и наивный, брошен на пол. Яркое и насмешливое пятно среди унылой серости.

Широкие ладони Арсения с нежностью поглаживают по спине Аришку.

— Тише, солнышко, тише, — его голос — бархатный, глубокий шёпот. Он целует её в макушку, в мокрые от слёз виски, в заплаканные щёки. — Я буду звонить каждый день. Обязательно. И мы даже уроки будем вместе делать.

— Правда? — запрокидывает заплаканное лицо.

— Буде тебе еще и перед сном звонить, чтобы сказку рассказать. И ты мне звони. Хоть каждую минуту.

В нескольких шагах от них, у ряда холодных металлических сидений, стоит Полина. Она отвернулась, будто разглядывает расписание рейсов, но я вижу, как её плечи слегка вздрагивают, и как она быстрым, вкрадчивым движением смахивает с щеки предательскую слезу.

Она не рыдает, не привлекает внимания. Её горе — тихое, достойное, и от этого — ещё более невыносимое.

Павлик стоит ко всем спиной, его поза — сплошной протест. Руки глубоко засунуты в карманы чёрной куртки, плечи напряжены. Он зло и мрачно смотрит в стену, но я вижу, как он глотает воздух, как сжимаются его челюсти.

Он борется. Борется со слезами.

А мне… мне не грустно. Во мне бурлит ярость и ревность. Но я — актриса. Я должна сыграть свою роль до конца.

Я отвожу взгляд, делаю вид, что смахиваю непослушную прядь волос, и в это же мгновение с силой тру указательным пальцем под нижним веком. Кожа мгновенно краснеет, появляется влажное, неприятное жжение. Я тихо, прерывисто вздыхаю, заставляя голос дрожать. Надо, чтобы Арсений видел — мне тоже больно. Я — часть этой семьи. Я — страдаю.

Но внутри я кричу. Кричу от бессилия.

Она переиграла меня. Полина. Эта серая, неприметная женщина, которую я считала проигравшей лохушкой.

Я надеялась стать для Аришки и Павлика новой мамой. Не ругающей, не уставшей, не обиженной жизнью. Весёлой подружкой, от которой нет секретов, которая всегда поймёт и все разрешит. Я дарила им парки развлечений, игрушки, пиццу и суши вместо её домашних фрикаделек.

А она… она просто признала. Признала перед ними свою любовь к Арсению. Признала свою слабость и тоску. Признала их право любить отца. Она не стала винить их в предательстве, не стала настраивать против него, как это сделала бы её собственная мать. Она не испугалась своих чувств и не стала их прятать. Она поступила правильно. Мудро. По-взрослому.

И против такой женщины, против этой тихой, всепоглощающей, прощающей любви — у меня нет оружия. Никакого.

— Уверена, что вы вернётесь в Россию сами, — раздаётся рядом со мной насмешливый голос. — Уже через пару месяцев.

Я оборачиваюсь. Елена Ивановна медленно, с театральным изяществом, вытирает кончики тонких, сухих пальцев влажной салфеткой. Её взгляд, холодный и всевидящий, скользит по моему лицу, и в уголках её губ играет ядовитая усмешка.

Она торжествует. Она знает, что её план сработал.

Я сжимаю зубы так, что сводит скулы. Воздух с силой вырывается из моих ноздрей.

— Посмотрим, — глухо, с неподдельной угрозой, отвечаю я.

Она не понимает. Никто не понимает. Я не сдамся. Не сейчас.

Надо ускорить процесс с суррогатной матерью. Я должна отвлечь Арсения. От Павлика, от Аришки, от его мерзкой, манипулирующей матери и от его бывшей, слишком правильной жены.

Новым ребёнком. Маленьким, милым, беззащитным существом, которое будет безраздельно принадлежать нам. С розовыми щёчками, первой улыбкой, молочным запахом.

Может быть, даже хорошо, что они улетают. У меня будет больше простора для манёвра. Больше времени, чтобы завоевать сердце Арсения окончательно и бесповоротно.

Не будет этих вечных разговоров о детях, этих слёз, этого постоянного, незримого присутствия Полины в нашем доме, в наших разговорах, в его мыслях. Он будет только моим. Только моим.

Да, он будет скучать. Будут звонки, будут слёзы по ночам. Но я буду рядом. Я буду его утешением. Я подарю ему нового ребёнка. И тогда… тогда всё изменится.

Я все сделаю так, чтобы он стал реже звонить Аришке и Павлику. Я эту разлуку переиграю в своих интересах.

Я смотрю, как Арсений отпускает Аришку. Девочка, всхлипывая, возвращается к матери. Полина открывает объятия, и дочь прижимается к ней, как маленький, раненый зверёк. Опять ревет.

Арсений медленно выпрямляется. Его лицо — маска сдержанной боли. Он проводит рукой по волосам, и этот знакомый, нервный жест заставляет моё сердце сжаться от ревности. Он смотрит на них. На свою бывшую семью.

— Посмотрим, — кивает рядом Елена Ивановна и складывает грязную салфетку в аккуратный квадратик, а после прячет в карман легкого пальто.

А я уже представляю, как держу на руках ребёнка Арсения. Нашего ребёнка.

Елена Ивановна шагает к Арсению и громко недовольно говорит:

— Теперь немедленно обними мамочку! Я без объятий никуда не полечу. И мне ты тоже будешь звонить каждый день!

Я аккуратно складываю в стопку распечатки.

Бумага теплая, чуть шершавая под пальцами, пахнет свежей типографской краской.

Так, сегодня мне понадобится 36, 37, 38 страница из учебника по русскому языку. 49, 50 — из учебника по математике. И 13, 15 — из учебника по географии.

Я выравниваю листы, чтобы ни один уголок не топорщился, и сверху кладу две ручки: одну синюю, одну красную.

Мне пришлось распечатать все учебники Аришки. Храню я их в шкафу в моём кабинете на втором этаже.

Сверяюсь с часами на руке. Ещё пять минут есть. Опускаюсь в мягкое кожаное кресло.

Включаю планшет, ставлю его на подставку так, чтобы было видно меня.

И в кабинет без стука заглядывает Настя.

Она мило улыбается, но улыбка кажется натянутой.

— Я тебе какао принесла, — шепчет она, словно мы в библиотеке.

Бесшумно заходит, ставит на край стола, подальше от стопки учебников, высокую керамическую кружку с парящим над ней парком. Сладковатый, запах какао и зефирок смешивается с привычными ароматами кабинета.

Не уходит. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, её руки теребят край длинного свитера цвета пыльной розы. Наверное, хочет тоже поздороваться с Аришкой.

Уже почти два месяца прошло, как улетели мои дети. Настя говорит, что тоже скучает.

— Через пять минут она должна позвонить, — поясняю я, глядя на Настю поверх экрана планшета.

Она неожиданно хмурится, виновато закусывает пухлую нижнюю губу и отводит взгляд. Её взгляд скользит по полкам, по книгам, куда угодно, только не на меня.

Я разворачиваюсь к ней вместе с креслом.

— Что случилось?

— Сегодня воскресенье, — тихо отвечает она, и в её голосе слышится немой укор.