И ведь так и будет.

Потому что Руслан как раз из тех мужчин, которые умеют к себе располагать — не только женщин, но и детей, и подростков. В нём чувствуется спокойная уверенность и стабильность. Та самая, которую, видимо, я растерял где-то между офисом и кабинетом семейного психолога.

Нет, конечно, он не станет отцом для Аришки и Павлика, но может стать близким человеком, которому они смогут доверить те секреты, которые скроют от меня. И от Полины. Они будут близки.

Я ведь должен радоваться. Должен.

При разводе я же сам этого желал — чтобы Полина встретила хорошего, доброго и заботливого человека, с которым ей будет уютно и спокойно.

Но я не чувствую радости. Я зол. До чёртиков зол.

— Так, мальчики.

По коридору от лестницы неторопливо идёт Полина. Она двумя ладонями приглаживает волосы, и этот знакомый до боли жест заставляет моё сердце забиться быстрее.

— Хватит играть в гляделки.

Я перевожу на неё напряжённый взгляд, и на несколько секунд в моей груди вспыхивают забытые огоньки нежности из прошлого.

Она сейчас одета в тёплые домашние штаны и обычную белую футболку с ярким, дурацким принтом — две вишенки.

На ногах — пушистые розовые тапочки. Она сейчас такая домашняя, такая тёплая, такая родная, что мне неожиданно, до боли, хочется её обнять. Прижать к себе и почувствовать под ладонью тёплый, живой изгиб её спины.

Я медленно моргаю, прогоняя наваждение, и сам пугаюсь силы этого желания. Снова медленно выдыхаю.

— Я, как хозяйка этого дома, — Полина с каждым шагом всё ближе к нам, она не спускает с меня строгого взгляда, — даю разрешение, чтобы Руслан зашёл в комнату Павла и отремонтировал его шкаф.

Она останавливается прямо передо мной, поднимает голову. Смотрит прямо и открыто. Её глаза, такие знакомые, но такие чужие.

— Шкаф в любом случае нужно отремонтировать. Да, возможно, Паша будет психовать, но в следующий раз подумает, прежде чем пинать ни в чём не повинные дверцы.

— Я могу отремонтировать шкаф, — говорю я, прежде чем обдумываю свои слова.

Руслан в ответ лишь скептически вскидывает бровь. А Полина сердито скрещивает руки на груди и тихо спрашивает:

— Арсений, что с тобой?

Затем по коридору громко топая ногами, выбегает Аришка. Она подбегает ко мне, хватает меня двумя руками за ладонь и тянет за собой, счастливо тараторя:

— Папа, идём, ты мне обещал сварить какао! Я хочу какао! Обещания надо выполнять!

Я оглядываюсь. Полина тоже оглядывается.

Наши взгляды снова пересекаются, и она едва заметно прищуривается.

— Кстати, ты с Настей вернулся? — спрашивает она.

Без тени боли, ревности, обиды.

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как камень ложится в душу. — Она сейчас с Лиззи в отпуске…

— С Лиззи? — недоумевает Поля.

Говорю глухо, почти шёпотом, признаваясь в чём-то постыдном:

— С нашей суррогатной матерью. — Вижу, как её глаза расширяются от удивления. — Психолог посоветовал Насте и Лиззи вместе отдохнуть, чтобы… — я хмурюсь, подбирая слова, которые звучат как оправдание, — чтобы уже и на ранних сроках была связь между Настей и… ребёнком.

Да. Не так я хотел рассказать ей, что снова стану отцом.

— Кажется, Аришка ко мне отнеслась спокойно, — говорит Руслан и открывает дверцу шкафа, аккуратно придерживая её, чтобы она не упала на пол.

Я сижу на краю кровати Павлика, в его комнате, где царит знакомый творческий хаос.

На полу — ворох футболок и джинсов, на столе — груда учебников, альбомы с набросками монстров, пустые чашки. Воздух пахнет подростковым едким потом и яблочным огрызком, забытым на подоконнике.

Надо сегодня заставить Павла убраться в комнате. Психун мелкий.

Киваю и тихо отзываюсь:

— Да, Аришка отнеслась к тебе спокойно. — Пожимаю плечами. — Может быть, дело в том, что её отвлёк Арсений?

Мыслями возвращаюсь к словам о суррогатной матери, внимательно прислушиваюсь к себе.

Надрывной боли не чувствую, зажившие раны не кровоточат, в них лишь пульсирует тихое, глухое сожаление.

О прошлом. О потере нашей семьи, но вместе с этой печалью я всё же могу смотреть в будущее.

“Беременность” Насти не стала для меня трагедией. Это логично, что в итоге Арсений и Настя решили реализовать этот план “общий малыш”.

Я не хочу плакать. И, наверное, я даже готова порадоваться за Арсения, что он вновь станет отцом, но я в нём не увидела радости. В нем слишком много напряжения.

— Я принесу тебе инструменты, — встаю с кровати и шагаю к двери.

Руслан удивлённо оборачивается:

— А у тебя они есть?

Я у двери оборачиваюсь и слабо улыбаюсь:

— Ну, мне в наследство от бывшего мужа в гараже много чего осталось. В том числе и пара чемоданчиков с инструментами.

— Повезло, — хмыкает Руслан. — А то я ж с собой не стал брать отвертки. Не думал, что буду чинить ещё и шкаф.

Он закрывает дверцу и придерживает её ладонью:

— Если бы не наследство от бывшего мужа, то мне бы пришлось сейчас уезжать. — Он подмигивает мне. — Пришлось бы оставить тебя наедине с бывшим мужем.

— Ну, для меня это вряд ли была бы проблема.

— Это могло быть проблемой для меня, — Руслан прищуривается. — Вдруг я бы приревновал?

— Да к чему тут, да к чему тут ревновать? — не могу сдержать смешок, и он выходит каким-то тихим и очень печальным, на грани слёз.

Выхожу из комнаты, шагаю по коридору. Спускаюсь на первый этаж и, прежде чем идти за инструментами, которые хранятся в комнатке под лестницей, иду на кухню.

Бесшумно заглядываю в щель между дверью и косяком. Аришка сидит за столом, а Арсений возится у плиты. Его спина в тонкой водолазке из серого кашемира напряжена.

Движения какие-то резкие и угловатые, будто он сдерживает в себе дикую злость и готов разнести всю кухню в щепки. Таким же злым и резким вчера был и Павлик, когда сломал дверцу шкафа.

— Тебе понравился дядя Руслан? — тихо и угрюмо спрашивает Арсений.

Я напрягаюсь и задерживаю дыхание. Жду ответа от Аришки, которая молчит секунд десять. Она задумчиво жуёт губы, рассматривает потолок и только потом тихо отвечает:

— Я ещё не знаю. Я же его только увидела. Мы даже и не поговорили толком, — молчит и добавляет, — Ну, маме он нравится.

Арсений шагает к холодильнику, достаёт из него бутылку молока, хмыкнув под нос:

— Нравится?

— А у меня, значит, будет братик или сестричка? — Аришка перескакивает с темы дяди Руслана на более животрепещущую для неё тему. — Да, пап?

Арсений на секунду замирает, а после возвращается к плите, вновь стоит спиной к нашей дочери, наливает молоко в небольшую кастрюльку. И тихо говорит:

— Да. Будет братик или сестричка.

Аришка задумчиво наматывает локон волос на палец и выдаёт:

— Тогда мама нам с Пашей тоже должна родить братика и сестричку.

Арсений удивлённо оглядывается, и Аришка поясняет:

— Чтобы было честно. У тебя малыш, и у мамы малыш.

— Чтобы было честно? — переспрашивает Арсений, и в его голосе прорезается настоящая, неподдельная мужская растерянность.

Он, похоже, даже не думал, что я могу родить ещё одного ребёнка, а может, даже и нескольких.

С фертильностью-то у меня всё в порядке, но Арсений за чувствами к Насте совсем об этом забыл.

Какие же мужики эгоисты. По их мнению, мир крутится только вокруг них.

— Да, — Аришка кивает и складывает ладошки на столешнице. Несколько секунд смотрит на них, шевелит пальчиками, а после поднимает серьёзный, не по годам, взгляд и говорит: — Я сначала очень, очень, очень хотела, чтобы вы с мамой опять были вместе. Чтобы мы все опять были вместе.

Она тяжело вздыхает, и от этого вздоха у меня всё сжимается в груди.

— Ну. Я поняла, что ты любишь Настю. Но если ты любишь Настю… то никакого «вместе» больше не будет.

Вот она клонит голову набок, и тоненькая косичка соскальзывает с её плеча на лопатку.