Елена Ивановна недовольно зыркает на него, но молчит. Её глаза, острые и цепкие, бегают с меня на Арсения и обратно.

— Ого, — шепчет Аришка. Её большие глаза широко раскрыты. Она с хрустом откусывает от яблока внушительный кусок, медленно пережёвывает и добавляет с набитым ртом: — Мама с папой ругаются. Я уже забыла, что они так могут.

Арсений, кажется, не слышит ничего и никого. Его взгляд прикован ко мне, и в нём — ярость, ненависть, ревность — живые, огненные, разрушительные.

— Ты вообще о детях подумала, когда хахаля себе завела? — рявкает он мне в лицо.

От его агрессивного, полного ненависти вопроса я теряюсь на несколько секунд. Стою с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Он давно не был таким… живым.

Таким эмоциональным, даже если эти эмоции — черные и губительные.

Я возвращаюсь в реальность и из меня вырывается тот крик, который должен был выйти из меня в тот момент, когда я узнала о Насте:

— А ты думал о наших детях, когда ушел к другой?! Ты думал?!

— Да! — он не унимается, его дыхание горячее и прерывистое. — Я думал! И знаешь, что я надумал?

Он кричит так, что у меня в ушах звенит.

— Я думал, что детям лучше не видеть того, как муж, как их отец… — он вдруг переходит на сдавленный, страшный шепот, — как их отец терпит сквозь зубы их мать. Терпит. Ты понимаешь?

Последнее слово — как плевок. И следом вновь гром, ярость, сметающая всё на своём пути:

— Я слишком много думал, ясно тебе? Думал, думал, думал! И мы ходили к этому дебильному психологу, у которого я тоже… опять думал и думал!

— Ах, теперь ещё и психолог виноват? — смеюсь я, и смех мой звучит истерично и горько. — У тебя все вокруг виноваты, но только не ты сам!

— Ну, знаешь, милая, — вступает Елена Ивановна, скрестив руки на груди с видом неоспоримого авторитета. — Сейчас очень часто всех этих современных психологов обвиняют в том, что они разрушают семьи. Раньше столько разводов не было. Как и не было всяких ваших психологов. Все они шарлатаны.

Я не реагирую на ее замечание.

Вся моя сущность сосредоточена на человеке передо мной. На его глазах, в которых, сквозь всю ярость, я вдруг, о боже, вижу, наконец, сожаление.

— Ты уйдёшь, — повторяю я уже почти беззвучно, выдыхая последние силы. — Из моего дома. Или тебя Руслан отсюда вышвырнет.

Это пустая угроза, и мы все это знаем, но я не могу ничего другого придумать. Я истощена.

— А после, — добавляю я, находя в себе последние запасы жестокости, — я позвоню твоей Настеньке и расскажу, как ты напрашивался переночевать у меня в гостях. Как ты думаешь, ей такое понравится?

Повисает тягостная, густая тишина. Арсений смотрит на меня. Долго-долго. Его грудь тяжело вздымается. И вдруг ярость в его глазах гаснет, сменяясь чем-то другим. Чем-то усталым, пустым и бесконечно печальным.

— Мне сейчас все равно, что она скажет, — глухо и слишком честно отвечает Арсений.

Я сижу на диване, откинувшись назад на мягкую спинку, и прикрываю глаза.

Елена Ивановна увезла разъярённого Арсения. Увела ловко, как дрессировщица опасного зверя.

Подгадала момент, подошла сбоку, вложила в его напряженную руку свою, заботливую и узловатую, и прошептала что-то, от чего он, сломленный, позволил увести себя.

Я знаю, что сейчас она у себя дома продолжит свою работу. Усадит в кресло, нальёт дорогого крепкого напитка, заведёт разговор о Насте, о будущем ребёнке, о его планах.

А потом по-матерински, крепко, обнимет, прижмет к своей груди, накормит чем-нибудь вкусненьким. Наверное, тем самым грибным пирогом, что он любил в детстве.

Я бы тоже так поступила. Даже взрослым, седым мальчикам в определённый острый момент жизни нужна мама.

Забавно, что именно сейчас Арсению нужна мама, а не в момент развода, когда он был так уверен в своём решении уйти и в своих силах.

Сейчас он уязвим, растерян и беспомощен перед бурей эмоций и перед осознанием того, что, вероятно, в своём безбашенном, бессовестном и эгоистичном поступке он поступил неверно.

Что, возможно, у нас с ним был другой выход.

Я тяжело вздыхаю. Чувствую, как соседняя подушка дивана мягко продавливается.

Руслан. Он заботливо, почти ритуально, накидывает на мои плечи и колени тёплый пушистый плед. Придвигается ближе, его бедро касается моего. Он приобнимает меня, его рука — тяжелая и горячая — ложится мне на плечо, прижимает к себе.

А затем он целует меня в макушку. Его губы, мягкие и влажные, задерживаются на моих волосах дольше, чем на несколько секунд. От этого прикосновения по спине пробегает холодная дрожь.

Я выдыхаю с раздражением, коротко и резко. Но Руслан воспринимает этот выдох как выдох печали и тоски.

— Всё хорошо, — тихо говорит он. — Я рядом.

Я хочу его оттолкнуть, вырваться из этого фальшивого уюта, крикнуть, что мне не нужна его жалость, его игра, но после ссоры с Арсением у меня не осталось сил на агрессию в сторону Руслана.

Внутри — выжженное поле, пепелище. Поэтому я снова делаю глубокий, дрожащий вдох и продолжаю сидеть в его объятиях с закрытыми глазами.

Так проходит несколько тягостных и неловких минут. В доме непривычно тихо.

Вдруг Руслан тоже вздыхает, и его вздох звучит неестественно, нарочито.

— Полина, нам надо поговорить.

Я прекрасно понимаю, о чём он решил поговорить. Видимо, в нём взыграла совесть. Он решил сыграть в откровенность.

Поэтому я тихо, почти беззвучно, отвечаю:

— Я и так знаю.

Чувствую, как его тело на секунду замирает.

— Знаю, что тебя подослала ко мне моя бывшая свекровь.

И вот тут наконец у меня появляются силы. Я сбрасываю его руку с моих плеч, резким движением отодвигаюсь по дивану. Плед сползает на пол бесшумным пушистым сугробом.

Мы смотрим друг на друга. В его карих глазах — не раскаяние, а быстрая, почти молниеносная оценка ситуации. Он пытается слабо улыбнуться.

— Послушай, Полина, всё очень изменилось.

Он хочет снова придвинуться, его рука тянется ко мне, но я вновь отодвигаюсь.

— Мы теперь можем продолжить всё без лжи, раз ты всё знаешь, — говорит он, и в его голосе слышны нотки странного, почти делового предложения.

Я медленно моргаю и нервно, сдавленно смеюсь. Звук выходит горьким и рваным.

— Как у вас, у мужчин, всё легко, да? Начал отношения со лжи — ну ничего страшного, это мелочь. Или развёлся с женой, ушёл к другой, вынашиваешь планы завести ребёнка, а потом в какой-то момент — раз! — и хочешь вернуться к бывшей жене.

— У нас с Арсением всё же разные ситуации, — Руслан прищуривается, и в его голосе неожиданно прорезываются нотки ревности и раздражения. — И тебе всё же стоит перестать меня сравнивать с бывшим мужем и постоянно о нём вспоминать.

— Ох ты ж, — я приподнимаю брови, чувствуя, как гнев приливает к щекам жаром. — Как ты быстро начал указывать мне, что делать.

Я поднимаюсь с дивана. Я выпрямляю спину.

— Руслан. Хотя, может быть, тебя и зовут-то не Русланом?

— Нет, меня всё же зовут Русланом, — он тоже медленно поднимается, его движения становятся менее плавными, более угрожающими. Он внимательно следит за мной, как кот за мышью. — Полина, ты в разводе уже очень давно. И тебе действительно давно пора отпустить всю эту ситуацию.

Он улыбается шире, и эта улыбка уже не кажется уютной. В ней проступает что-то хищное и самодовольное.

— Я считаю, что сегодня — отличный день, чтобы это и сделать. Ты теперь знаешь всю правду обо мне. И я решил, что готов увидеть в тебе не только «дорогостоящий заказ от безумной старухи», а действительно женщину.

Как только с него слетела маска доброжелательного, заботливого мужчины, как только он отказался от роли, которую ему проплатили, я увидела в этом «налоговом консультанте» лишь циничность и мужскую самоуверенность, граничащую с хамством.

— И меня совершенно не смущает, что у тебя двое детей, — он пожимает плечами, делая шаг в мою сторону. — Сын, конечно, у тебя капризный, но я постараюсь найти к нему подход.