Елена Ивановна молчит, скрестив руки на груди. Ее пальцы, с идеальным маникюром, постукивают по локтю. Затем она честно и сердито отвечает:

— Конечно, завидую. Я ведь тут тоже замёрзла как цуцик.

И, не дожидаясь приглашения, она садится на угол моей кровати. Она вновь нервно поправляет капюшон на своей голове и переводит на меня серьезный, тяжелый взгляд.

— Мне надо с тобой серьезно поговорить, Поля. Я всю ночь не спала.

— Да вы что, — усмехаюсь я в свою чашку, делаю еще один глоток спасительного кофе. Аромат Арсения дает мне силы. — А я вот спала хорошо.

Но ее лицо не меняется. Оно остается мрачным и озабоченным.

— Но это не отменит нашего серьезного разговора, — мрачно заявляет она и разворачивается в мою сторону всем торсом. — Пей кофе и слушай.

Я делаю глоток терпкого кофе, и его знакомый, горьковатый вкус на секунду отвлекает от нарастающей тревоги.

В ожидании смотрю на бывшую свекровь. Елена Ивановна сидит на краю моей кровати, немного суетливо поправляет складки своего стеганого халата цвета увядшей лаванды.

Ее пальцы, с безупречным маникюром, нервно теребят мягкую ткань. Затем она делает глубокий, шумный вдох, будто готовясь к прыжку, и заявляет:

— Мне здесь не нравится.

Я опускаю чашку, придерживая ее теплые бока у самых губ, чувствуя исходящий от нее жар.

— Да мы тут даже суток ещё не провели, — осторожно замечаю я.

— А мне не нравится, — упрямо, как капризный ребенок, повторяет она. Ее глаза сверкают решительным неприятием. — Тут серо, мокро, промозгло. Не нравится мне тут, и моё первое впечатление всегда правдиво.

Комната и правда залита серым, безжизненным светом. За окном, затянутым плотной пеленой тумана и дождя, смутно угадываются силуэты чужих домов.

Уныленько.

— Ну, допустим, — медленно киваю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Павлик прячется под одеялом с головой. Что-то ворчит. С другой стороны Аришка, словно чувствуя нарастающее напряжение, сонно причмокивает и ныряет глубже, прижимаясь ко мне холодным носом.

— И жить я тут точно не смогу, — категорично заявляет Елена Ивановна, с резким движением поправляет седые волосы, выбившиеся из-под капюшона, и сердито отворачивается, уставившись в запотевшее окно.

Я пока не совсем понимаю, к чему она ведет этот странный, полный скрытого смысла монолог. Поэтому не перебиваю, а просто внимательно слушаю и пью кофе.

Каждый глоток — капля спокойствия, капля Арсения.

— Плюс ко всему, здесь все на этом английском разговаривают, — фыркает она, закатывая глаза с таким драматизмом, будто ей предложили выучить язык марсиан. — А я уже старая для того, чтобы учиться чему-то новому

— Так… — медленно тяну я, чувствуя, как тревога начинает шевелиться в груди тяжелым, холодным камнем.

Елена Ивановна вновь резко разворачивается ко мне, и я невольно вздрагиваю от неожиданности, едва не расплескав кофе.

— Если мы с тобой не вмешаемся, — она понижает голос до сдавленного, интимного шепота, и ее глаза становятся круглыми от ужаса перед некой грядущей катастрофой, — то они тут останутся жить насовсем.

Я в недоумении приподнимаю бровь. Снаружи я — невозмутимость, лед.

Но внутри, в груди, нарастает паника, резкая и тошная. Теперь понятно, к чему была вся эта злая речь о том, что ей невыносим Лондон. Похоже, Арсений с Настей вынашивают планы остаться здесь навсегда и начали уговаривать Елену Ивановну пожить тут, с ними.

— Полгода — так сяк, я смогла бы прожить без своего сыночка, — продолжает она, вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь прочесть в них согласие. — Я его отпустила на полгода. Я приняла то, что моему сыну нужно отвлечься после развода, нужно начать новую жизнь, сделать новый шаг, немножко перезагрузиться. Я все это приняла и поняла, поэтому отпустила. Но… — она возмущенно качает головой, и ее губы складываются в тонкую линию. — Если они здесь останутся навсегда, я — против.

Я молчу и медленно дышу, заставляя воздух заполнять легкие, вытесняя панику. Подхватываю пальцами печенье с шоколадной крошкой и откусываю маленький кусочек. Сладкое тесто хрустит на зубах, шоколад тает на языке, но вкус кажется пресным, пепельным. Я должна успокоиться. Я должна вести себя невозмутимо и уверенно. Для детей. Для себя.

— Я Настю приняла спокойно и без лишней истерики, — продолжает Елена Ивановна, и в ее голосе вдруг пробиваются нотки неподдельной обиды и усталости. — Понимаешь, я её никогда не сравнивала с тобой. Я никогда не говорила ей ни слова против и не говорила о том, что она разбила вашу семью. Я была… очень понимающей, адекватной женщиной. — Ее голос вздрагивает от сдерживаемой злости. — Но, видимо, зря.

Она делает паузу, давая мне осознать всю глубину ее «жертвы».

— Теперь она будет делать все, чтобы мой сын остался тут навсегда. И чтобы я осталась без сына, — моя бывшая свекровь внезапно всхлипывает, смахивает с щеки единственную, но очень эффектную слезинку.

И зажмуривается, вновь делает глубокий вдох и выдох, выравнивает дыхание. Потом капризным жестом скидывает с головы капюшон, скрещивает руки на груди, и ее взгляд становится стальным, полным решимости:

— Поэтому мы должны сломать все её планы.

— Простите? — хрипло отзываюсь я, и мой голос звучит чужим.

Она смотрит на меня как на неразумную девочку, которую ей приходится учить премудростям этой сложной жизни.

— Настя сейчас ему мозги пудрит, что ей надо по-женски полечиться. Нужно рассмотреть возможность ЭКО. Ведь тут ЭКО делают лучше, чем в России. Или предлагает даже рассмотреть вопрос суррогатного материнства. И суррогатное материнство здесь, — она делает многозначительную паузу, — легче оформить.

От ее слов по моему телу разливается ледяной ужас. Я продолжаю молчать, но пальцы так сильно сжимают чашку, что ручка вот-вот треснет.

Теперь я знаю, что у Насти есть проблемы по женской части, и что они с Арсением все равно планируют завести общих детей.

Да, это настоящая катастрофа. Новый ребенок…

Это повод для ревности Аришки и Павлика, которые из-за своего врожденного упрямства могут решить, что вот-вот потеряют отца с рождением братика или сестрички.

И из-за этих мыслей они могут решить остаться рядом с отцом во что бы то ни стало. Лишь бы не потерять его любовь. Лишь бы не потерять его заботу. И все выльется в то, что они останутся жить с папой в Лондоне на многие-многие годы, и наши встречи с ними будут редкими и невероятно болезненными. Раз в год на две недели.

Я умру.

— Сейчас мы должны играть в команде, — Елена Ивановна продолжает смотреть на меня прямо и пристально, ее глаза требуют ответа. — Я, ты и дети. Мы должны добиться того, чтобы Арсений вернулся в Россию. — Она прижимает пальцы к вискам и начинает их массировать с закрытыми глазами, будто отгоняя навязчивую мигрень.

— Я должна… увезти с собой Аришку и Павлика, — тихо, едва слышно, отзываюсь я и делаю еще один укус печенья.

Сладкое тесто приятно хрустит на зубах, но глотается с трудом. Царапает

— В верном направлении мыслишь, Поля, — одобрительно кивает бывшая свекровь, и в ее глазах вспыхивает огонек надежды. — Мы должны их увезти. И он вернётся в Россию. За детьми.

— А если нет? — из-под одеяла, прямо у моего бока, раздается сиплый, сонный, но полный тревоги голос Павлика. Он выглядывает одним глазом, сердитым и ревнивым. — Вдруг все равно останутся тут?

Мы сидим за большим столом из красного лакированного дерева.

Настя шустрит вокруг, как белочка-хозяюшка.

Ее движения ловки, отточены, будто она отрепетировала этот утренний спектакль. Перед каждым она ставит белые фарфоровые тарелки, на которых румяные, пышные оладушки лежат идеальными стопками, щедро политые густым ягодным соусом.