— Доброе утро, сынок, — говорит она, и голос ее слаб, а лицо… лицо такое, будто она крупно нашкодила.

В ее глазах мечется страх и какая-то детская вина.

Я спускаюсь по ступеням крыльца. Теперь я обращаюсь к Руслану. В горле першит от сдержанной ярости.

— Можно поинтересоваться, какого черта ты тут забыл? — мой голос низкий, рычащий. Я делаю несколько шагов к ним, сокращая дистанцию. Ноги сами несут меня, будто на бой. — Допустим, я еще могу как-то понять, почему ты ошиваешься в доме моей бывшей жены, но что ты забыл в доме у моей матери?

Я делаю паузу, сжимаю кулаки в карманах пальто.

А Руслан уже не уходит. Напротив. Он выходит вперед, навстречу мне, с тем самым наглым вызовом прищуривается и коротко хмыкает.

Надо признаться, я сейчас безумно рад тому, что он решил остаться. Возможно, у меня будет повод начистить ему рожу.

— Мы с твоей мамой, по сути, были деловыми партнерами до сегодняшнего дня, — Руслан улыбается широко и приветливо, но в его глазах нет ни капли тепла.

Одна лишь холодная, расчетливая насмешка.

— Вот же козел, — тихо, но внятно шипит позади него моя мама и накрывает лицо ладонью, будто пытаясь спрятаться.

Руслан оглядывается на нее через плечо и вздыхает, как уставший воспитатель:

— Полина все равно уже все знает. Знают ваши внуки. И я думаю, что Арсений тоже скоро, довольно скоро, все узнает. Так, может быть, ему лучше все от нас напрямую узнать?

— Ты был небрежен! — неожиданно агрессивно рявкает мама на Руслана, опуская руку. Ее глаза горят уже не страхом, а злостью на него, на этого неудобного, вышедшего из-под контроля актера.

— Узнать что? — спрашиваю я и делаю еще два шага.

Мы стоим почти вплотную.

— Узнать то, что твоя мама, — Руслан тоже бесстрашно делает шаг ко мне, его лицо теперь серьезно, в нем нет и тени уютной добродушности, — разыграла для тебя и для Полины удивительный спектакль, в котором главную роль играл я.

Руслан театрально разводит руками, и я понимаю, что сейчас вижу перед собой какого-то другого человека.

Совсем не того Руслана, тихого, хозяйственного, «уютного», с которым я познакомился вчера. Это уверенный в себе циник, и он сейчас наслаждается моментом.

Я смотрю на мать. Она Поджимает губы и гордо вскидывает подбородок.

— Какой… спектакль? — выдавливаю я.

— Я должен был влюбить в себя твою бывшую жену, — Руслан скалится в улыбке. — И у меня это получилось.

— Но ты был небрежен! — вскрикивает моя мама. — Как ты мог допустить, чтобы она тебя подслушала, а?

Попытки Полины начать новую жизнь, моя собственная, дикая, неконтролируемая ревность — все это оказалось… Постановкой, режиссером которой была моя собственная мать.

— Мам… — я шумно выдыхаю, — зачем?

— И мы по этому поводу вчера с Полиной немного повздорили, — Руслан вздыхает, — но я все еще думаю, что у нас есть шанс.

— Признавайся, — говорю я и ставлю перед мрачным Арсением чашку с чаем, поднимаю на него взгляд. — Пришёл позлорадствовать.

Он молчит, подхватывает чашку за ручку, делает медленный глоток, не спуская с меня взгляда. Под левой щекой у него распухшая, багровая ссадина. Под глазом — глубокий синяк, цветом от сливового до жёлто-зелёного. Веки заплыли, и глаз почти не открывается. Осталась только тонкая щель, из которой смотрит на меня усталый, знакомый зрачок.

— Это ты можешь позлорадствовать тому, что твой ненастоящий ухажёр врезал мне, — Арсений с мужской, глупой обидой отставляет чашку, тяжело вздыхает и смотрит уцелевшим глазом в сторону окна кухни, за которым на подоконнике копошатся воробьи.

— А ты ему достойно ответил? — спрашиваю я и сажусь за стол, смахиваю со столешницы воображаемые крошки.

Поверхность холодная и гладкая под пальцами.

— Я драку и начал, — говорит Арсений. Пытается нахмуриться, но я вижу, как его чуть вздрагивает от боли. Он вновь смотрит на меня. — Я думаю, что я твоему Русланчику нос сломал.

— Можно узнать, за что ты ему нос сломал? — я клоню голову немного набок и прищуриваюсь, жду ответа.

Сейчас в Арсении нет ревности, нет ярости, нет отчаяния. Я сейчас вижу в нём лишь уставшего мужика с синяком под глазом, который пришёл на бывшую кухню, как на исповедь.

— Он сказал, что у вас якобы все ещё есть шанс, — Арсений пытается усмехнуться, но у него выходит очень жуткая и страшная ухмылка. — А потом попросил подсобить ему. В вашем примирении. Тут я не выдержал.

— И дал в нос, — уточняю я.

— Да, дал в нос, а мне дали в глаз.

Несколько секунд молчания, а после я начинаю смеяться. Потому что я в красках представила, как Арсений и Руслан начинают драку у дома Елены Ивановны, которая бегает вокруг них и криками просит, чтобы они успокоились.

— Это правда смешно, — Арсений тихо соглашается и вновь делает глоток чая, хмыкает, и у него наконец получается улыбнуться.

Но меня после смеха охватывает женская печаль и разочарование. Я подпираю лицо кулаком, тяжело вздыхаю и шепчу:

— И ведь я ему поверила. Поверила на все сто процентов. У меня даже мысль не проскользнула, что он может быть подосланным.

Качаю головой и тоже смотрю в окно кухни. За окном пролетает несколько воробьёв, беззаботных и чужих.

— Я поверила, — повторяю, я и сама внимательно вслушиваюсь в своё признание. — Поверила. И он мне нравился. — Перевожу взгляд на Арсения. И усмехаюсь. — Так понравился, что я была готова его поцеловать.

Я не знаю, зачем говорю все это Арсению, не знаю, почему решила с ним сейчас быть честной. Но остановиться не могу. Наверное, все же я продолжаю в нём видеть самого близкого человека. Того, кто может принять мою грусть и может принять мои признания.

— И я поверил, — честно отвечает Арсений, молчит несколько секунд, вглядываясь в мои глаза, и тоже тихо признаётся: — Поверил так, что начал ревновать.

Ещё одна секунда напряжённого молчания, и следует новое признание:

— И сейчас ревную. Ревную за то, что ты хотела его поцеловать.

— Разве ты можешь меня ревновать? — слабо улыбаюсь я. — Арсений, какая ревность…

Я кусаю губу и закрываю глаза, вновь качаю головой, отказываюсь верить его словам.

— Ты не можешь меня ревновать. Ты ведь… — я открываю глаза и смотрю на Арсения в упор. — Разлюбил меня. Ты помнишь?

— Помню, — отвечает он и кивает. — Но это не отменяет того, что я ревную.

— Ты говоришь какие-то глупости, Арсений, — я не выдерживаю его взгляда и слишком резко встаю. Ножки стула неприятно и громко скрипят о кафель. Я встряхиваю волосами и подхожу к окну, стою спиной к Арсению, хмурюсь, а после и вовсе зажмуриваюсь.

В груди вновь нарастает всепоглощающая тоска. Тоска по прошлому. Сожаление о том, что мы не смогли сохранить нашу семью. И разочарование в будущем, в котором мы не будем вместе.

В котором нет «нас». А есть только я и Арсений, и только отдельно.

— Я сегодня улетаю в Лондон, — говорит Арсений. — Я хочу сегодня попрощаться с детьми. Но через пару месяцев… мы вернёмся в Россию.

Я удивлённо оглядываюсь и спрашиваю:

— Зачем?

— Затем, что я хочу вернуться на родину, — Арсений смотрит на меня исподлобья. — Затем, что там я несчастлив.

— Ты думаешь, будешь счастлив здесь? — я хмыкаю. — Я напоминаю тебе, что ты и здесь был несчастлив. Особенно несчастлив со мной. И ты был так несчастлив, что решил сбежать. И ты опять сбегаешь? — Прищуриваюсь.

Арсений качает головой и упрямо отвечает:

— Я возвращаюсь. Сейчас я не сбегаю, а возвращаюсь, — чётко повторяет он, не спуская с меня тяжёлого взгляда. — Это две разные вещи.

— Как замечательно, — я разворачиваюсь к Арсению. — Вернёшься и вновь будешь хвастаться тем, как у тебя все замечательно, как вы сильно друг друга любите с Настей и какая у вас красивая и дружная семья. — Я расплываюсь в жуткой улыбке. — Потом у вас родится малыш, и вы станете ещё счастливее, чем были. — Я делаю шаг к столу с угрозой. — А я что? А меня и любить никто не может, только если денег заплатят, и то надолго купленного мужика не хватает! — я вновь смеюсь, но теперь этот смех злой и отчаянный. — Зато у тебя — да! Любовь настоящая, Настя настоящая! И любит она тебя по-настоящему!