Я медленно киваю.

— Да, всё верно. И в воскресенье, в три часа дня, мы с Ариной делаем уроки на понедельник.

— Знаешь, я подумала, что ты шутил, когда обещал Аришке, что будешь с ней даже уроки делать, — Настя несмело смотрит на меня наконец, и её пальцы снова начинают свой нервный танец на свитере.

Она растрёпана, и её светлые локоны, обычно лежащие идеальными волнами, теперь очаровательно-небрежно обрамляют её печальное лицо. Но сейчас мне не до умиления. Я чувствую в Насте напряжение, и оно меня беспокоит, царапает изнутри нехорошим предчувствием.

— Нет, — отвечаю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко и неоспоримо. — Я не шутил. Все обещания, которые я дал моим детям, я сдержу.

— Но, Арс… — Настя делает шаг ко мне, хмурится. — Сегодня же воскресенье. Мы бы могли этот день провести… вместе. Отдохнуть, погулять. В парк съездить…

Она кусает свои пухлые, накрашенные блеском губы и вновь отводит взгляд.

— Извини, я говорю глупости, — она отворачивается, когда я тяну к ней руку, и торопливо, почти бесшумно, уходит, закрывая дверь моего кабинета с тихим, но осуждающим щелчком.

Я на секунду закрываю глаза и выдыхаю. Настя на меня обиделась. И, может быть, у неё действительно есть причина для ревности, но разве могу я отменить уроки с Аришкой?

На планшете раздаётся милая, тихая мелодия — колыбельная, которую Арина сама себе выбрала на звонок.

Экран вспыхивает, и на нём — её фотография. Она в венке из одуванчиков, улыбается во весь рот.

Я нажимаю на зелёную иконку. Принятие звонка.

И я вижу её. Она сидит за знакомым кухонным столом, в нашем — Полинином — доме. Кончик карандаша задумчиво постукивает по её виску. Она шмыгает носом и перелистывает страницу учебника.

Поднимает на камеру взгляд. Глаза, точь-в-точь Полинины, — серьёзные, чуть уставшие.

— Начнём с математики, — говорит она без предисловий.

— Хорошо, — я улыбаюсь, широко и неестественно. Подхватываю синюю ручку. — Начнём с математики.

— Со второго упражнения, — поясняет Аришка, и её взгляд снова прикован к учебнику.

Она жуёт губу, вновь чешет карандашом висок и тяжело, по-взрослому, вздыхает.

За её спиной слышу лёгкие шаги, голос моей мамы. И затем в кадре появляется сама она.

Наклоняется к камере, и на её губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она ставит рядом с Ариной тарелку с нарезанными яблоками и апельсинами.

— Привет, сыночек, — тихо говорит она.

Я в приветствии киваю, машинально подхватываю кружку и делаю глоток какао. Оно уже остыло, сладковатая гуща неприятно липнет к нёбу.

Мама исчезает из кадра, и я спрашиваю:

— Сегодня бабушка у вас?

Арина что-то сосредоточенно выводит в тетради, не глядя на меня.

— Да. Бабуля сегодня присматривает за нами. А у мамы… сегодня свидание, — задумчиво поясняет она. — С каким-то дядей Русланом. — Она хмурится, откладывает карандаш. — Говорит, что это деловая встреча, — поднимает на меня взгляд и по-детски пожимает плечами, — но мама каблуки надела. Значит, свидание.

Зеваю, с силой потягиваюсь, чувствуя, как ноют мышцы спины. Собираю волосы в небрежный, низкий пучок, из которого тут же выскальзывают тонкие прядки и лезут в лицо. Поправляю на груди мягкую, поношенную футболку — в ней очень удобно.

Как раз для беседы с Арсением.

Подхватываю кружку с остывшим кофе и подхожу к столу.

На столе — раскрытый ноутбук, а рядом, в лучах утреннего солнца, лежит моя записная книжка в клеточку.

На ее страницах, выведенные моим нервным почерком, — основные моменты вчерашнего родительского собрания.

Лично для Арсения. Кое-какие вопросики мне придется с ним сегодня обсудить. Например, очередную драку Павлика.

Я подозреваю, что наш сын начал устраивать драки с одной-единственной целью — чтобы мы с Арсением почаще созванивались и почаще лично обсуждали, каким непослушным он стал.

Детские манипуляции полезли.

У Аришки тоже нарисовались проблемы в классе. Она достает учительницу английского языка и не дает ей нормально вести урок. Наша дочь слишком упряма для своих лет и, проведя несколько месяцев в Лондоне, теперь постоянно поправляет преподавателя, и даже сама рвется учить своих одноклассников. Доводит бедную женщину до слез.

Отодвигаю стул с громким скрипом и опускаюсь на него. В эту же секунду экран ноутбука вспыхивает.

Арсений, как всегда, пунктуален. Договорились созвониться в одиннадцать, и он звонит ровно в одиннадцать.

Сердце в груди отбивает один сильный, глухой удар, но затем возвращает свой ровный, привычный ритм.

К звонкам Арсения я стала относиться намного спокойнее, чем в первые недели после их отъезда. Почти не волнуюсь. Почти.

Пальцы сами находят кнопку, и я принимаю звонок. На экране появляется его лицо. Он одет в белую рубашку, на шее затянут строгий серый галстук. За его плечами — панорамные окна его лондонского офиса и привычное пасмурное, тяжелое небо.

— Привет, — он улыбается, но улыбка кажется деловой, отстраненной.

Я в ответ просто киваю. Делаю глоток кофе и разочарованно вздыхаю. У меня никак не получается сварить тот самый кофе, который всегда согревал меня в прошлом, когда я была замужем за Арсением.

В моей кружке — просто горькая коричневая вода, без души, без его волшебства. Я уже почти смирилась и всерьез подумываю перейти на крепкий чай.

— Ну что, обрадуешь меня? — Арсений улыбается шире, в его глазах мелькает знакомая искорка. — Скажешь, что на родительском собрании наших деток хвалили и нами, как родителями, восхищались? Каких мы прекрасных детей воспитали, всем на зависть?

Я качаю головой. Отставляю чашку с противной жижей в сторону.

— Увы, нет.

— Ну, тогда рассказывай, — он откидывается в кожаном кресле, складывает ладони на животе. Весь его вид — терпение и готовность к работе. — Я готов принимать свое отцовское фиаско.

— Если коротко, то Павлик на прошлой неделе опять подрался, а Аришка довела учительницу английского до слез, — начинаю я, подпирая лицо руками. Голос звучит устало.

Я рассказываю ему все, что вчера выслушала от учителей и классных руководителей. Про кулаки Павлика, его упрямое молчание и злость. Про едкие замечания Арины, ее высокомерие и нежелание признавать авторитеты.

Арсений слушает, хмурясь, изредка кивает. Его взгляд становится все тяжелее, все мрачнее. Когда я заканчиваю, в эфире повисает тишина.

— Я подумаю, — наконец тихо и сурово говорит он. — Я подумаю над тем, как мне поговорить с Павликом насчет его драк. А про Аришку… — он проводит рукой по подбородку. — Может, в школе действительно поменять учителя английского?

— Может быть, — я с горькой усмешкой убираю выбившийся локон за ухо. — Или стоит отправить Аришку к какому-нибудь сильному репетитору, носителю языка?

— Может быть, — соглашается Арсений.

Между нами снова натягивается тишина. Неловкая. Я уже собираюсь произнести слова прощания, ведь я выполнила свою обязанность: доложила о ситуации, но Арсений мешает моим планам.

Он неожиданно спрашивает, и его голос теряет деловую окраску, становится мягче, глубже:

— А ты сама как? Что у тебя нового?

Он не сводит пристального взгляда с камеры. Его темные глаза, такие знакомые, будто просверливают экран, достигая меня сквозь тысячи километров. Я чувствую, как под этим взглядом по телу разливается тепло, а потом — ледяная дрожь.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд в сторону, на солнечный зайчик, прыгающий по столешнице.

— Да ничего нового. Все по-прежнему.

— Не скромничай, — он начинает раскачиваться в кресле, и уголки его губ подрагивают в подобии улыбки. — Меня Аришка тебя сдала. В прошлое воскресенье. Сказала, что ты была на свидании.

Я замираю. Воздух выходит из легких одним резким, беззвучным выдохом. Кончики пальцев немеют, будто от приступа паники, а затем по шее к щекам поднимается жар.