От Ольги Викторовны всегда, уже на личных сессиях, звучала одна и та же заезженная пластинка: «Бороться за мёртвый брак бессмысленно».

Но наш брак с Арсением не был мёртвым! Он болел, он кашлял, он хромал, но он дышал!

Мы могли наш брак реанимировать.

И каждая наша личная сессия всегда, всегда приходила к одному и тому же выводу: я должна забыть Арсения. Отпустить Арсения. Жить дальше. Не быть «глупой истеричкой», которая борется за то, что «уже не стоит того».

«Арсений ушёл. Ты должна жить дальше».

И ведь не подкопаешься.

Если разбирать каждую сессию по отдельности — она говорила правильные, логичные, даже добрые слова, но если сложить все наши встречи, все многочасовые беседы, все мои слёзы и угрюмое молчание Арсения — через них протянется красной нитью её главная цель.

Оторвать нас друг от друга. Убедить, что между нами ничего не осталось. Что мы — чужие люди, которые давно разлюбили друг друга.

— Полина, — ровным, как скальпель, голосом повторяет моё имя Ольга Викторовна.

Мы были ее экспериментом. Она возомнила себя вершителем чужих судеб.

Я поворачиваюсь к ней лицом. Комната плывёт перед глазами от слёз, которые я не могу и не хочу сдерживать.

— Вы чудовище, — тихо, почти беззвучно, говорю я. — Вы самое настоящее чудовище.

От них сейчас начинает слегка подташнивать. Я стою у зеркала в раме из темного дерева, с силой стягиваю с шеи галстук. Шелк скользит между пальцами, оставляя ощущение удушья.

Я вернулся в Лондон. Я вернулся в мой личный ад.

— Не, мы не можем вот так взять и вернуться в Россию, — шепчет Настя.

Ее голос дрожит, и я вижу, как она хочет закричать, затопать ножками в настоящей истерике, но сдерживается. Ей нельзя. Ей надо играть свою роль — роль понимающей, нежной женщины, которая должна во всем поддерживать мужчину.

— Можем, — отвечаю я, отбрасывая галстук на стул. Голос мой хриплый, я говорю односложно.

Если дать волю словам, меня прорвет. Прорвет такой лавиной ярости и агрессии, что я смету все на своем пути.

В этот момент я понимаю тех мужчин, которые в припадке безумия крушат все вокруг и калечат тех, кого, казалось бы, любят. Калечат и даже убивают.

Настя делает шаг ко мне, ее руки тянутся, чтобы обнять, прижаться, успокоить своим телом. Я резко отхожу в сторону, в проем гардеробной. Не хочу я сейчас ее прикосновений.

— Арсений… — она следует за мной взволнованной, тревожной тенью, ее бледное лицо в полумраке комнаты кажется маской. — Ведь у тебя здесь так все хорошо получается!

— В России получится еще лучше, — отвечаю я, расстегивая пуговицы на манжетах. Ткань хлопка жесткая под пальцами.

— Но как же Лиззи? Ты о ней подумал?

— Я обсужу этот вопрос с клиникой, с юристами. Мы решим, как нам всем будет лучше.

Поворачиваюсь к Насте, встречаю ее широко раскрытые, полные слез глаза. Они такие красивые, такие невинные. И такие лживые.

— Никаких нерешаемых проблем нет, — добавляю я тихо, но четко. — Любой вопрос я смогу решить.

— У тебя все так просто! — Настя всхлипывает, и по ее идеальным, фарфоровым щекам катятся две крупные, по-киношному красивые слезы. — Я не хочу возвращаться в Россию! Мне здесь хорошо! И тебе здесь хорошо!

Я прищуриваюсь. Чувствую, как напрягаются мышцы челюсти.

— Нет. Мне здесь не хорошо. Я хочу обратно домой. На родину. К моим детям.

Она заламывает руки, изображая отчаяние, и делает еще один, решающий шаг.

— Но у нас с тобой будет наш ребёнок! — шепчет она, и в ее голосе должна быть надежда, но слышен только страх.

И тут меня прорывает. Слова, острые и ядовитые, вырываются сами, прежде чем мозг успевает их обдумать.

— Я теперь уже и сомневаюсь в том, что это мой ребёнок.

В комнате повисает гробовая тишина.

Настя замирает передо мной, ее глаза становятся огромными. Я вижу, как на глазах расширяются ее зрачки. Она испугалась. Испугалась не моего гнева, а того, что паутина, которую она так долго плела, начинает рваться у нее на глазах.

Она невнятно лопочет, прижимая пальцы к губам:

— Арсений, что ты такое говоришь? Как такое возможно? Это все Поля тебя настроила? Или твоя мама?

Я делаю шаг к ней. Она, вся сжавшись, отступает.

Насколько возможно, что Лиззи вынашивает не моего ребёнка? Насколько возможно, что обман и ложь Насти вышли на такой уровень, что все бумаги о моем отцовстве, все договоры с клиникой — по сути, тоже фальшивка? Подлог?

Настя пытается что-то сказать, но издает лишь жалкий, захлебывающийся звук.

— Конечно, — продолжаю я, наслаждаясь ее паникой, — мы в Англии, в цивилизованной стране, но в этой стране каждый год происходят скандалы. Медработники убивают пациентов, путают анализы, назначают ненужные процедуры, лишь бы сорвать денег со страховки, — Я приближаюсь к Насте почти вплотную. — А я — просто русский тупой мужик, которого можно легко обмануть. Главное — выдать ему побольше красивых бумажек с печатями, с анализами. А милая Настенька заполирует все это лаской и любовью. Да?

Я хватаю ее за запястье. Она пытается вырваться, но мой захват слишком силен. Я притягиваю ее к себе, заглядываю в глаза, в эти бездонные, полные лжи.

— Лиззи вынашивает не моего ребёнка. Верно? — тихо шиплю я в лицо Насти.

Она икает от страха, прерывисто дышит.

— Ты совсем сошел с ума! Что с тобой произошло в России? Как ты можешь такие глупости говорить? У нас же… Мы же в клинику обратились! Там все серьезно! Как тебя могли там обмануть?

— Да, очень просто, — я улыбаюсь. — И знаешь, я даже знаю, как они все объяснят, когда правда всплывет. Знаешь, как, Настя?

Она смотрит на меня, не в силах вымолвить ни слова.

— Они оформят все как врачебную ошибку. Скажут, мол, просто перепутали эмбрионы. — Я отпускаю ее руку, и она, пошатываясь, отступает, потирая покрасневшее запястье. — Так и будет.

— Ты сошел с ума, — громко, на грани истерики, всхлипывает она. — Мне страшно! Ты меня пугаешь!

— Да, милая моя, — выдыхаю я, чувствуя, как вся ярость сменяется ледяной, всепоглощающей усталостью. — Я сошел с ума. И, видимо, сошел с ума давно. В тот самый день, когда решил развестись.

Я разворачиваюсь и выхожу из спальни, оставляя ее одну в центре комнаты, среди дорогой мебели и давящей роскоши, с ее красивыми, бесполезными слезами и страхом разоблачения.

— Ты бессовестный! — Настя бежит за мной. — Как ты можешь вот так поступать со мной?!

Я резко останавливаюсь, оглядываюсь и смеюсь — Как так? — поднимаю брови в наигранном удивлении. — И почему ты так кричишь? А чего ты ожидала? Я с женой развелся и меня не остановили даже дети, хотя я прекрасно знал, что им будет страшно и больно, но я решил, что так будет правильно. Да ты и сама не раз об этом говорила, верно? Вот интересно, кто тебя всем этим словам-то научил?

Я отставляю вымытую тарелку на решётку сушилки и медленно вытираю руки полотенцем, пахнущим свежестью и цветочным кондиционером.

Ткань мягкая, ворсистая.

Смотрю в окно: за стеклом поздний апрель вошёл во вкус. Птички заливаются, не умолкая, солнце ярко светит, слепит глаза, и в саду уже пробиваются из темной земли первые нежные листочки и островки сочной, яркой травы. Вся эта картина такая живая, такая полная надежды, что на ее фоне моё внутреннее опустошение кажется особенно горьким.

— Я теперь считаю, что вы с папой точно помиритесь, — говорит Аришка.

Я оглядываюсь. Она сидит за кухонным столом, деловито делает глоток сладкого чая из моей любимой кружки с котятами, откусывает овсяное печенье и тщательно его прожёвывает. Глотает. И прикладывает ладонь к своей худенькой груди в футболке с единорогом.

— Сердце моё так чувствует, — философски заявляет она, и в её глазах — такая непоколебимая, детская вера, что у меня внутри всё сжимается.