Он встаёт, смахивает тяжёлую льняную салфетку со стола, и она падает на пол белым пятном. Широким, размашистым шагом он выходит вслед за сыном.

— Павел! — его крик эхом разносится из коридора, громкий и бессильный.

А напротив меня Аришка, не обращая внимания на бурю, с довольным видом подхватывает свою куриную ножку, смачно обмакивает её в густой клюквенный соус и голодно впивается в неё зубами. По её нежному, детскому подбородку стекает блестящая, жирная капелька сока. Она словно в другом измерении, где есть только «вкусно» и «не вкусно».

Я заставляю себя перевести дыхание. Чувствую, как дрожат кончики пальцев, спрятанные под столешницей. Медленно, с невероятным усилием, я перевожу максимально спокойный взгляд на Елену Ивановну. Растягиваю губы в подобии улыбки.

— Поздравляю, — говорю я тихо, и мой голос звучит чужим и ровным. — Вы опять станете бабушкой.

Но Елена Ивановна не отвечает. Она сидит с идеально прямой спиной аристократки, руки сложены на столешнице. Её лицо — маска. Лишь глаза выдают шок. Она не моргает. Такого поворота она, стратег и кукловод, действительно не ожидала.

Проходит несколько томительных секунд, прежде чем она поворачивает ко мне своё лицо. Оно стало внезапно бледным, и все морщины, которые она так тщательно скрывала, проступили резко и глубоко, будто её за ночь состарили на десять лет.

— Как это получилось? — шепчет она, и в её шёпоте слышен настоящий, животный ужас. — У Насти… вроде бы… проблемы…

— А Насте и папе другая тётенька родит, — жизнерадостно вставляет Арина, откусывая новый кусок курицы.

Она торопливо вытирает салфеткой клюквенный соус, отпечатавшийся на её щеке, и смачно, с большим удовольствием, облизывается.

Вот кто поистине наслаждается этим ужином.

— Суррогатное материнство, — поясняю я.

Руслан рядом отпивает глоток апельсинового сока и тяжело вздыхает. Он хмурится, изображая участие.

— Реакция Паши была ожидаема, — говорит он, качая головой. — Ему сейчас очень непросто.

Затем он переводит взгляд на Аришку, которая с невероятным аппетитом жуёт курицу и уже подхватывает с тарелки дольку запечённого картофеля, хрустящую и золотистую.

— А Аришка, я смотрю, ко всему готова. И ко всему относится философски, — он улыбается моей дочке своей поддельной, дружелюбной улыбкой. — Главное — покушать, да?

— Я своё отгрустила, — серьёзно отвечает Арина, вновь отрывая от ножки шмат сочного мяса. Она жуёт, глотает и смотрит на удивлённого Руслана с взрослой, почти снисходительной мудростью. — Я поняла, что папа не вернётся к маме. — Она пожимает плечиками, и этот жест такой беззащитный, что у меня трескается сердце. — Такое бывает. Я больше не хочу плакать. Мне надоело.

Моя бывшая свекровь вновь смотрит перед собой, в одну точку, и даже забывает моргать.

Я подхватываю с тарелки своё куриное крылышко, то самое, что с такой яростью бросил мне Арсений. Аромат корицы и чеснока щекочет ноздри.

— Да, — соглашаюсь я с дочкой, и в голосе моём — вся усталость мира. — Мне, в принципе, тоже надоело грустить.

Откусываю небольшой кусочек. Мясо тает во рту, корочка солёная, хрустящая. И, прикрывая на секунду глаза, думаю с горькой иронией — курица и правда получилась божественной.

— А Паша… — Арина продолжает, словно рассуждая вслух, и смотрит на Руслана, — просто мальчик. Мальчики другие. До мальчиков очень долго доходит.

Она прижимает плечами, а затем пальчиком собирает с тарелки каплю клюквенного соуса и слизывает её.

— То есть у меня будет… третий внук, — произносит Елена Ивановна. Она выдерживает небольшую, тягучую паузу. Её голос становится ещё более растерянным и старым. — Или… внучка?

— А потом у дяди Руслана и мамы тоже будет ребёночек! — с детской, незамутнённой наивностью заявляет Арина. Она смотрит на Руслана широко раскрытыми глазами, будто он уже сейчас ответственен за рождение её нового братика или сестричку. — Когда это будет?

Вот тут Руслан все же теряется. Видимо, именно это детское, прямое любопытство пробивает его броню лжи и наигранности. Он на несколько секунд замирает, мечтательно моргает, кидает взгляд на Елену Ивановну — мол, помогите! — а затем неловко и слишком громко смеётся.

И резко замолкает. Его взгляд встречается с моим. И вдруг, неожиданно, в его глазах — этих глазах обманщика — я вижу вспыхнувший огонёк… надежды? Наивный идиот.

Он что, правда решил, что у нас может быть что-то общее? Я прищуриваюсь.

Руслан явно заигрался и потерял контроль. А значит, этот контроль пора вернуть себе.

Я с мягкой, но неумолимой улыбкой обращаюсь к Иришке.

— Ты же знаешь, милая, что детки рождаются только по очень, очень большой любви, — говорю я тихо.

Арина кивает, её глаза серьёзны.

— А мы с Русланом только в начале пути, — продолжаю я, и каждое слово — это гвоздь в гроб его наивных фантазий. — И мы пока не знаем, куда этот путь нас заведёт.

— Я думаю, что этот путь заведёт к любви, — Руслан, опомнившись, вновь обретает самоконтроль. Он ласково улыбается мне, и в его улыбке теперь — вызов. — По крайней мере, я на это очень и очень надеюсь.

— Достаточно! — Елена Ивановна не выдерживает. Она с силой бьёт прямой ладонью по столу.

Посуда звенит, вздрагивая на скатерти. Она медленно выдыхает, сжимает кулак на столешнице и закрывает глаза. Потом снова открывает их. И смотрит прямо на меня. От прежнего дружелюбия и доброты не осталось и следа.

— Может быть, тебе стоит пойти к сыну? — её голос стальной, полный неоспоримого приказа. — Я думаю, ты сейчас очень нужна своему сыну.

Я упрямо качаю головой, не разрывая с ней зрительного контакта. Моя улыбка становится острой, почти зловещей.

— Я думаю, что сейчас ему нужен отец, — говорю я чётко, отчеканивая каждое слово. — Пусть отец сейчас поговорит с ним. И наконец-таки объяснит, что у папы начинается новый этап в жизни под названием «отцовство».

— Ты же прекрасно понимаешь… — Елена Ивановна неожиданно резко поддается ко мне через стол, и её голос срывается на повышенные тоны, в нём слышится отчаяние и злоба, — он её не любит!

— А зачем папе врать, что он любит Настю? — удивлённо вопрошает Аришка, отправляя в рот кусочек картошки. Она смотрит на бабушку с искренним непониманием. — Он совсем, что ли, дурак?

И от этого вопроса внутри рождается такая бесконечная, всепоглощающая тоска, что хочется выть.

Да, дурак.

Но я остаюсь сидеть с прямой спиной, с горькой улыбкой на лице, разгрызая косточку своего крылышка, вздыхая:

— Ох, Елена Ивановна, не говорите глупостей. Он любит Настю. Он же ради нее со мной развелся.

Комната Павлика — это хаос. Учебники, тетради, футболки и одинокий кроссовок разбросаны по полу.

Я стою у окна, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Передо мной — буря. Мой сын мечется по комнате, как раненый зверей, срывая с полок всё, что попадается под руку. Его дыхание — хриплые, прерывистые всхлипы.

— Я думал! Я думал, что ты всё равно вернёшься к маме! Однажды! — его голос, срывающийся на крик, от которого вибрирует воздух.

Он снова подбегает к несчастному шкафу, дверца которого висит на одной петле, и с размаху бьёт по ней кулаком. Дерево с глухим стуком поддаётся, но держится. Он бьёт снова. И снова.

Я стою и терпеливо жду, делая медленные, размеренные вдохи. Если честно, я и сам хочу бегать и крушить все вокруг.

Снаружи я — холодный и спокойный отец, но внутри меня бушует тёмная, густая злость.

Не на него. На себя. Только на себя. За то что, сам себя загнал а тупик, из которого нет выхода.

Я был так уверен. Всего несколько месяцев назад я был твёрдо уверен в своём выборе.

Я думал, что поступаю правильно, когда разводился с Полиной.

Я был уверен, что избавляю нас обоих от нелюбви, которая рано или поздно переросла бы в тихую, удушливую ненависть.