Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, а после шагаю к скамье под раскидистым ясенем. На полпути оглядываюсь на Арсения и слабо улыбаюсь:

— Пойдём, присядем. А то я себе немного ноги натёрла. Решила на прогулку надеть новые туфли. — Пытаюсь засмеяться, и звук выходит фальшивым и надтреснутым. — Зря.

Лучи майского солнца пробиваются через листву и освещают высокую, широкоплечую фигуру Арсения, но образ его от этого не становится жизнерадостным или светлым.

Нет. Он всё ещё мрачен и… зловещ.

Арсений медленно кивает и следует за мной. Я сажусь на нагретую деревянную скамью, копаясь в сумке в поисках упаковки с пластырями. Пальцы скользят по коже кошелька, ключам, пачке салфеток.

— Значит, биологический отец не отказался от малыша, — я наконец выхватываю из нутра сумки помятую упаковку пластырей. — Значит… — я поднимаю взгляд на Арсения, который не торопится садиться рядом, — у малыша будет мама и папа.

Арсений кивает и глухо отвечает:

— Да. Будет мама и папа.

Затем он, неожиданно мягко, выхватывает упаковку с пластырями из моих рук и садится передо мной на корточки.

Я не понимаю, что происходит. Ровно до того момента, как он ловко и умело стягивает с моей левой ступни туфлю. Острая, освобождающая боль.

Он прихватывает мою щиколотку тёплой, широкой ладонью и внимательно осматривает натёртые мозоли: у косточки у большого пальца, над пяткой и на мизинце. Его прикосновение обжигает. Не болью. Чем-то другим. Чем-то таким давно забытым, от чего внутри всё обрывается тоской.

Я от неожиданности не могу пошевелиться. Не могу ни слова сказать. Только смотрю на его склоненную голову, на тёмные, аккуратно подстриженные волосы, на затылок, который я часто гладила.

Арсений тем временем достаёт из упаковки несколько полосок пластырей, прячет саму упаковку в нагрудный карман своей рубашки и начинает медленно отрывать от одного пластыря бумажку.

Затем он аккуратно, но ловко наклеивает пластырь на мозоль у большого пальца, аккуратно его приглаживает подушечкой большого пальца. Я вздрагиваю. Он поднимает взгляд. Глаза его темные, глубокие.

— Извини, — говорит он тихо.

Не за что извиняться, но я киваю.

Он раскрывает вторую полоску пластыря и клеит его на мизинец.

Я закусываю кончик языка до боли и не дышу. В груди что-то огромное и тяжелое колотится, пытаясь вырваться наружу.

Это не сердце. Это вся накопленная тоска, все несказанные слова, вся ревность и обида, которые я так тщательно хоронила в себе все эти месяцы.

— Ну, если бы биологический отец отказался от ребёнка, то… — он делает паузу и хмурится, наклеивая третий пластырь на мозоль над пяткой. Его пальцы уверенные, бережные. — То тогда бы я взял на себя ответственность за этого малыша.

— Это было бы правильно, — шёпотом отвечаю я.

Голос мой звучит чужим, сдавленным.

Арсений заводит руки мне за щиколотку, чтобы лучше приклеить пластырь. Его ладони шершавые, тёплые. Я едва могу дышать. Я была не готова к этому физическому контакту. Совсем не готова.

Мне неловко. Мне… волнительно. Мне хочется вырвать ногу, вскочить и убежать, ведь эти прикосновения напоминают о близости, которая была. О доверии. О любви. О том, что когда-то этот человек знал моё тело лучше, чем я сама.

Он опускает мою ступню, но я продолжаю держать её на весу, ошеломленная. Он, не говоря ни слова, подхватывает вторую ногу, снимает туфлю. Воздух остужает горящую кожу. И тоже внимательно осматривает. Тут у меня только две мозоли: на большом пальце и над пяткой.

— Мне мама сказала, что ты хотела мне что-то рассказать, — говорит он, доставая из кармана рубашки ту же упаковку. Он размещает мою ступню на своем колене и, развернув очередной пластырь, поднимает взгляд. — О чём ты хотела поговорить?

— Твоя мама, — прерывисто отвечаю я, — как всегда…

— …лезет не в своё дело, — заканчивает за меня Арсений, хмыкает. — Ничего нового.

Достаёт из упаковки два пластыря. Я кусаю губу до боли и все же тихо признаюсь:

— Но да. Я должна была с тобой кое о чём поговорить.

— О чём? — Арсений вновь смотрит на меня, и в его глазах наконец проскальзывает лёгкая, быстрая смешинка. Что-то живое, из того прошлого, когда он мог шутить. — Ты опять хочешь меня познакомить со своим новым мужчиной?

— Нет, — я хмурюсь, и смешинка в его глазах гаснет. Он видит, что я не намерена шутить, и тоже становится серьёзным. Я вздыхаю, закрываю глаза на несколько секунд, а после тихо проговариваю, — Наш семейный психолог и твоя Настя в одной команде.

Он несколько секунд молчит. Я слышу, как под его пальцами шуршит бумажная полоска, которую он отрывает от пластыря. Вижу, как его глаза темнеют, становятся совсем чёрными. П

о лицу пробегает тень гнева — быстрая, как молния. Но он медленно, очень медленно выдыхает и возвращается к пластырям. Аккуратно приклеивает один на мой большой палец.

— Я не удивлён, — говорит он наконец. Голос ровный, но в нём слышится холодная ярость.

— Наверное, стоило сказать раньше, — едва слышно отзываюсь я. — Нет… не так… Не стоило нам… к психологу идти… Нам стоило самим всё понять, решить, исправить… Самим… Ты и я…

Арсений молчит. Наклеивает последний пластырь над пяткой, приглаживает его.

Затем он поднимает взгляд и смотрит на меня прямо. В его глазах нет упрёка. Только усталое понимание и такая же, как у меня, горечь от осознания собственной глупости.

— Я не думаю, что с тем мной можно было что-то решить, Поля, — он слабо улыбается. Улыбка печальная, беззлобная. — Я бы сам с тем собой ни о чём бы не смог договориться. Ничего бы я сам с собой не решил.

Он достает из карман брюк носовой платок, аккуратно раскладывает его на брусчатке.

Он отпускает мою ногу, аккуратно ставит её на платок, рядом с туфлями. Поднимается, чуть потирая затекшее колено. Стоит передо мной, заслоняя солнце. Высокий, чужой, и в то же время до боли родной.

— И что теперь? — спрашиваю я, глядя на свои заклеенные ноги.

— Теперь… — Арсений выдерживает задумчивую паузу. Где-то вдалеке смеётся ребёнок, каркает ворона. — Раз уж я вопрос с клиникой решил, добился суда, то теперь займусь и нашей Ольгой Викторовной. — Он делает паузу, смотрит на мои туфли, потом на моё лицо. И в его взгляде появляется что-то… почти нежное. Устало-нежное. — Но перед этим мне надо тебе кроссовки купить. Поля, это ведь не туфли, а какие-то колодки для пыток.

— Для красивых пыток, — улыбаюсь я.

И он тоже улыбается. И на секунду его улыбка становится беззаботной, ласковой и теплой, но лишь на секунду.

Вот что у нас осталось.

Лишь секунды, когда мы забываем о реальности, в которой мы бывший муж и жена.

Он протягивает руку, чтобы помочь мне встать. Я смотрю на его ладонь — широкую, с знакомыми линиями.

И медленно, очень медленно, вкладываю в неё свою.

Затем следует уверенный рывок, и Арсений подхватывает меня на руки. Я ойкаю и обвиваю его шею рукой:

— Ты чего творишь?

— Ты эти туфли больше не наденешь. и босиком не пойдешь, — серьезно смотрит на меня. — Придется донести тебя до магазина с кроссовками.

— Ты шутишь?

— А есть еще варианты? — Арсений делает шаг вперед.

— Ты оставил мои туфли!

— Пусть стоят красивые.

Шагает дальше.

Я выглядываю из-за плеча Арсений. У скамьи лежит белый платок и стоят бежевые туфли на высоком каблуке. На них падает золотой солнечный луч майского солнца.

Очень загадочная картина и ведь никто не догадается, что случилось в этом уголке парка.

Как так произошло, что женщина оставила свои красивые новые туфли?

— Девочки, здравствуйте, как у вас дела?

Я захожу в главный зал моего магазинчика косметики и улыбаюсь двум очаровательным, милым продавщицам, которые со мной уже почти целый год работают — Юле и Кате.

В воздухе пахнет немного сладкой ванилью, через которую пробиваются свежие нотки французского мыла и итальянских шампуней.