Воздух в столовой густой и сладкий. Пахнет поджаристым тестом, ванилью, корицей и кислинкой ягод.

Этот аппетитный коктейль должен бы согревать душу, но за огромным панорамным окном — привычный уже лондонский пейзаж: серое небо, мокрые крыши и противный, назойливый дождь, что тихо накрапывает по стеклу. От этого уныния не спасают даже яркие аппетитные пятна оладий.

— Вот и твоя порция, Полечка, — Настя ставит тарелку и передо мной.

Наши взгляды встречаются. Ее глаза — чистые, голубые, сияют наигранной и лживой добротой.

Я хотела ей помочь, рука уже потянулась к ножу, но она мягко, но решительно отказала: «Спасибо, я сама прекрасно справлюсь!».

Конечно, справляется. Ей важно сейчас быть единственной, полноправной хозяйкой у этой плиты, в этом доме. Ей нужно доказать это всем. И в первую очередь — мне.

— Ты такая милая, — воркует она, расплываясь в широкой улыбке. — Сонная, опухшая и растрёпанная.

Я непроизвольно вскидываю бровь. Вот это комплимент так комплимент. Умилила и… обосрала с ног до головы.

Но ее слова срабатывают. Мои пальцы сами тянутся к волосам, суетливо пытаясь пригладить непослушные пряди.

В растерянности лихорадочно соображаю: я ведь расчесывалась? Да. умылась, почистила зубы, расчесалась…

И как я могу быть опухшей? Нет, когда я умывалась в ванной, я еще отметила свое отражение: лицо довольно свежее, без синяков под глазами и отеков. Какая же она ласковая, ядовитая змея.

Настя тем временем грациозно наливает в стакан Арсения апельсиновый сок из высокого стеклянного графина. Продолжает улыбаться мне, будто мы закадычные подружки.

Рядом со мной Аришка с настоящим волчьим аппетитом разрушает стопку оладий. Разрезает их на идеальные кусочки, обмакивает в соус и отправляет в рот, с удовольствием чавкая.

В моей груди тут же вспыхивает искра ревности. С таким же удовольствием она когда-то ела только мои блинчики!

Значит, Настя за эти месяцы не просто играла в Золушку — она реально научилась готовить. И преуспела. Я с силой сжимаю вилку.

— Да тут с такого холода весь и опухнешь, — тяжело вздыхает напротив Елена Ивановна.

— Да, здесь есть явные проблемы с отоплением, — спокойно, деловито вступает Арсений.

Он приглаживает рукой идеально уложенные волосы. На меня он не смотрит. Не смотрел вообще в это утро.

Только кивок на мое «доброе утро» и всё. Но я-то знаю. Знаю, что тот утренний кофе, что согрел мне душу, был сварен его рукой. Специально для меня.

— Мы уже несколько раз вызывали мастера. Он что-то подкручивает, стучит, но толку мало. Это проблема всего района, — недовольно цыкает Арсений.

— И что теперь, в такой холодрыге детям жить? — Елена Ивановна бросает на меня быстрый, но очень выразительный взгляд.

Это сигнал. Знак, что я должна немедленно вступить в бой, возмутиться, закричать, что не позволю своим детям мерзнуть и болеть.

Меня опережает Арсений.

— Я сейчас занят вопросом поиска нового дома.

Новый дом. Большой, теплый. Для них. Для нее. Для их будущих детей. План, выстроенный четко и неумолимо: жить-поживать и добра наживать.

На чужбине. Вдали от меня.

— Несколько вариантов уже мне очень понравились, — подхватывает Настя, очаровательно щебеча. — Надо бы с вами тоже поездить и оценить некоторые варианты.

Она адресует улыбку Елене Ивановне, но та в ответ медленно и с явной угрозой пережевывает кусок оладушка.

Я молчу. Боюсь, что из груди вырвется не слово, а оглушительный, дикий крик.

— А один дом похож на настоящий замок! — восторженно вставляет Аришка, смотря на меня сияющими глазами.

По моему телу пробегает дрожь, холодная и липкая. Чтобы скрыть панику, я отламываю кусочек оладушка и отправляю его в рот. Он будто ватный, безвкусный.

— Ясно, — тихо бурчу я, едва разжимая губы.

— А другой сдают рядом с друзьями Павлика, — поясняет Настя, переводя взгляд на моего сына.

Тот в ответ залпом выпивает свой стакан воды, глядя в окно на унылый дождь.

— Так, ну хватит! — не выдерживает моя бывшая свекровь.

Она с силой отставляет тарелку, и фарфор громко стучит о дерево стола. Затем она с размаху хлопает ладонью по столешнице. Серебряные ножи и вилки вздрагивают и звякают. Тарелки подпрыгивают. От этого внезапного выпада агрессии замирают все.

Арсений тут же напрягается, его брови сдвигаются.

— Мама, что такое?

— Что такое? — на повышенных, визгливых тонах переспрашивает Елена Ивановна и поворачивает ко мне разгневанное, багровеющее лицо. — А ты почему молчишь?!

— Хватит! — Елена Ивановна с силой бросает на стол салфетку. Ее лицо, обычно безупречно-спокойное, искажается гримасой ярости. — Я сказала, хватит! Мне здесь не нравится! Совсем!

Яркие оладьи на тарелках кажутся бутафорскими, ненастоящими.

Все же сдали нервы у моей бывшей свекрови.

Она вскакивает, ее стул с громким скрежетом отъезжает назад, царапая лакированный паркет.

— Шесть месяцев! Всего шесть месяцев я была готова отпустить тебя, Арсений! На перезагрузку, на то, чтобы ты отвлекся! Но не навсегда! Я не смогу здесь жить! Я не хочу переезжать из России, бросать все! Я не хочу дышать этим промозглым воздухом и смотреть на это вечное серое небо!

Она тяжело дышит, ее грудь высоко вздымается под стеганым халатом. Ее пальцы, с безупречным маникюром, впиваются в спинку стула, костяшки белеют.

— И все это… все это задумала она! — Елена Ивановна пронзительным взглядом, полным ненависти, впивается в Настю. — Эта коварная, хитрая девчонка! Она решила оторвать тебя от семьи, от матери, от твоих корней! Чтобы ты принадлежал только ей!

Настя, сидевшая напротив меня, вся съеживается.

Она вздрагивает, как от удара током, ее большие голубые глаза наполняются мгновенными, обильными слезами.

Она испуганно всхлипывает, закрывает лицо ладонями. Я вижу, как мелко-мелко дрожат ее плечи, вижу, как по ее пальцам стекают настоящие, соленые капли.

Но что-то внутри меня, какой-то холодный, беспристрастный внутренний наблюдатель, остается непоколебим. Этим слезам я не верю. В них слишком много театральности, слишком точного попадания в образ несчастной жертвы.

— Замолчи, мама! Немедленно!

Голос Арсения — не крик, а низкий, грубый рык, полный такой ярости, что по моей спине пробегает озноб.

Он с силой бьет кулаком по столу.

Аришка и Павлик замирают. Они переглядываются, настороженные.

Они молчат, затаив дыхание, два маленьких островка в эпицентре чужого взрослого урагана.

— Ты должен вернуться домой! — вскрикивает Елена Ивановна, и в ее голосе слышны уже не только злость, но и отчаяние. — Неужели ты не понимаешь? Здесь ты чужой! Я по тебе скучаю!

— Я сам решу, где мой дом! — рявкает Арсений в ответ.

И я понимаю, что это не просто ответная агрессия на материнские истерику. Это — срыв.

Из Арсения сейчас вырвалось то напряжение, которое копилось все эти месяцы под серым, унылым, давящим небом Лондона.

Усталость от чужой страны, от необходимости начинать все с нуля, от постоянного чувства, что ты не на своем месте.

— Зачем ты обвиняешь Настю? — он переходит на повышенные тона, его взгляд. — Это было не ее решение уехать сюда! Это было мое решение! Мое!

— Ну, может быть, твое решение было уехать! — ее голос срывается на визг. — Но сейчас! Сейчас это явно она подговаривает тебя остаться! Чтобы вашему семейному счастью никто не мешал! Ни я… — ее взгляд, полный последней надежды, обращается ко мне, — ни твоя бывшая жена!

— Настя не видит никакой угрозы ни в тебе, ни в Поле!

Елена Ивановна хочет втянуть меня в этот скандал.

Она ждет, что я подхвачу ее крики, что встану на ее сторону и обрушу на Арсения и Настю всю свою накопленную боль. Но они бессмысленны.

Они только укрепят Арсения в его упрямстве, заставят его утвердиться в своем решении остаться тут.