Я делаю шаг к кровати.

— Здесь беременная не я, а ты. — Я хмурюсь, сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — И это меня невероятно печалит, Лиззи, если ты ещё этого не поняла.

Она накрывает руками живот, который уже немного округлился под тонкой маечкой. Её руки, длинные и бледные, кажутся мне щупальцами.

— Ну, печалишься ты не из-за беременности, — она смотрит на меня своими унылыми, серыми глазами. Совсем не из-за беременности.

Внешность у Лиззи типично английская — крупные черты лица, удлинённое, как у лошади, лицо, тусклые волосы цвета соломы, собранные в небрежный пучок, и невыразительные, блёклые глаза.

Но под всей этой невыразительностью и блёклостью скрывается очень, очень хитрая женщина.

— Ты волнуешься за своего русского мужа? — Лиззи расплывается в улыбке, обнажая свои крупные, немного желтоватые зубы. — На ребеночка тебе сейчас всё равно.

«Мой русский муж». Слова обжигают изнутри.

— Мой русский муж, — я повышаю голос, и он звучит визгливо, ненавистно, — сейчас в России!

Я начинаю ходить по номеру, от окна к входной двери и обратно. Дорогой ковёр глушит шаги. Сама не замечаю, что подношу ко рту руку и с остервенением грызу ноготь.

— Ну, может быть, он какие-то свои русские дела со своими русскими друзьями решает, — Лиззи садится клонит голову набок, прищуривается. Её поза — поза психолога, которому платят за то, чтобы он выслушивал чужой бред. — Тебе надо выдохнуть.

— Да не у друзей он! — я резко разворачиваюсь к ней, почти рявкаю. — Он к своей бывшей жене поехал! Ты это понимаешь? К жене! — я повторяю громче, чтобы до неё наконец дошло. — Бывшей жене и к бывшим детям!

— Разве дети бывшими могут быть? — Лиззи хмурится, и я ловлю себя на мысли, что хочу ударить эту английскую стерву по её длинному, лошадиному лицу.

Хочу увидеть, как исчезнет это самодовольное спокойствие.

— Да, они станут бывшими! — я наклоняюсь к ней, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Я тоже прищуриваюсь. — Станут бывшими, когда родится наш малыш.

— Ты же в курсе, — воркует Лиззи на своём чистом и музыкальном английском, — что русские мужики совсем не любят громких, истеричных женщин. — Она взгляда не отводит. — Хотя таких женщин никакие мужики не любят. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Она спрашивает с лёгкой женской издёвкой, и да, конечно, я понимаю, о чём она.

Я отшатываюсь от Лиззи, будто она нанесла мне физическую пощёчину. Отворачиваюсь к окну и смотрю на сад отеля, а затем перевожу тоскливый взгляд на голубое небо. Солнце начинает слепить, и слёзы выступают на глазах.

Да, ни одному мужчине не нравится неуверенная в себе, крикливая, истеричная женщина.

Я ведь и завоевала Арсения своим женским спокойствием, своей мягкой умиротворённостью и своим ровным, тёплым и мягким характером. Именно это его и притянуло ко мне.

Но… Но, как всегда, есть «но». И в нашем с ним случае есть несколько «но», которые могут сейчас всплыть и похоронить наши с ним отношения.

Спокойная, уверенная, нежная, тёплая, ласковая женщина, у которой не бывает плохого настроения и у которой не бывает всплесков истерик — это была всего лишь очень продуманная роль.

И эту роль мне чётко и тщательно прописала Разумова Ольга Викторовна. Семейный психолог.

Тот самый семейный психолог, которая несколько месяцев вела консультации для Полины и Арсения.

Ольга Викторовна — очень давняя подруга моей мамы. Однажды на встрече она поделилась, что к ней на консультацию ходит одна очень любопытная пара, которую она охарактеризовала так: «Зажравшийся богатый мужик и унылая, скучающая домохозяйка».

Мама заинтересовалась историей Полины и Арсения и в шутку сказала, что вот Настеньке бы такого мужа.

Ольга Викторовна усмехнулась и сказала, что она вполне может устроить такого мужа лично для меня, потому что сейчас то самое время, когда обработать этого «зажравшегося богатенького Буратино» не составит никакого труда.

Мама и я решили рискнуть.

Вот это есть первое и главное «но» в наших отношениях с Арсением.

Я вздрагиваю у окна номера, потому что в моей руке резко вибрирует телефон, и эта вибрация переходит по всей длине моей руки

Я смотрю на экран. На экране — фотография улыбающегося Арсения. Того, каким он был до того, как я всё испортила. До того, как я начала терять контроль. До того, как начала сползать маска.

Я закусываю губу, до боли, делаю глубокий, дрожащий вдох, потом выдох и уговариваю себя, шепчу заклинание: «Будь милой. Будь доброй. Будь ласковой девочкой. Для Арсения».

Я принимаю звонок и ласково шепчу в трубку:

— Алло, милый.

Несколько секунд молчания. Гулкое, давящее. И я понимаю, что Арсений не в духе. Я чувствую его ярость через тысячи километров, сквозь статику эфира. Она обжигает мне ухо.

— Привет, — глухо, безжизненно, отвечает он.

Моё сердце замирает.

— Я сегодня возвращаюсь в Лондон, — продолжает он. — И когда ты с Лиззи вернётесь из отпуска, у нас с тобой будет серьёзный разговор.

— Милый, не пугай меня так, — я задерживаю дыхание, крепко сжимаю смартфон так. Стараюсь, чтобы голос звучал лёгким, испуганно-кокетливым. — О чём поговорим?

Пауза. Я слышу его тяжёлое дыхание.

— О том, что мы возвращаемся в Россию, — отчеканивает он.

Связь обрывается. В ушах — оглушительная тишина. Телефон выскальзывает из онемевших пальцев и падает на мягкий ковёр с глухим стуком.

Если бы я сейчас действительно была беременной, то со мной точно случился бы выкидыш.

— Мам, — говорю я, приглаживая взъерошенные ночи волосы. Зеваю. — Ма-а-а-ам.

Заглядываю в гостиную. Пусто.

Эту ночь я спал плохо. Лежал на кровати и смотрел в потолок и думал.

Думал, как мне быть, что делать и к утру осознал, что для начала я должен вернуться.

На родину. Окончательно. А уж дальше… буду думать. Я не хочу связывать свою жизнь с Англией, с Лондоном. Это не моя страна, не мой язык. А люди, с которыми мне сейчас приходится работать… я не чувствую в них ничего родственного. Они чужие. Как и этот серый, дождливый город.

— Мам? — прохожу в столовую и заглядываю на кухню.

Тишина. Я не нахожу ее, и меня это напрягает.

На выключенной плите стоит чугунная сковорода с недожаренной, остывшей яичницей. Белки застыли белыми островками, желток съежился. Рядом с плитой, на столешнице из темного гранита, стоит тарелка со стопкой румяных, но уже остывших блинчиков. Она готовила завтрак и посреди готовки все бросила и куда-то ушла.

Я выхожу из кухни, вновь повторяю, уже громче:

— Мам? — И направляюсь в гостиную.

Решаю выглянуть в окно. Так я и делаю. Раздвигаю тяжелую портьеру из бархата. Утро за окном серое, бесцветное и печальное.

И я застываю.

Перед домом, на аккуратной дорожке из серой плитки, что ведет от калитки до крыльца, моя мама о чем-то горячо и взволнованно спорит с Русланом.

Она стоит к дому спиной, Яростно жестикулирует. Ее тонкие, с безупречным маникюром пальцы, сжимаются в кулаки, потом разжимаются.

Тут она, похоже, чувствует мой взгляд на себе, резко оборачивается, видит в окне мое лицо. Гнев сменяется паникой. Она начинает суетливо и торопливо толкать Руслана в грудь, вынуждая его медленно отступать по направлению к калитке.

Что-то тут подозрительное происходит. Что-то очень нехорошее.

Я отпускаю штору.

Какого черта Руслан посмел приехать в дом моей матери? Что, блин, происходит?

Быстро выхожу в прихожую, на ходу накидывая на плечи мое пальто. Не застегиваю. Распахиваю тяжелую входную дверь.

Холодный утренний воздух бьет в лицо, пахнет влажной землей.

— Мам! — говорю я уже на повышенных тонах, сходя с крыльца.

Мама замирает, все еще упершись ладонями в грудь Руслана. Тот не шевелится, его поза выражает скорее раздраженное терпение. Затем он медленно переводит взгляд на меня. А мама, наконец, отдергивает руки, будто обожглась.