Она неожиданно резво, для своих лет, присаживается на корточки рядом со мной. Я слышу, как тихо похрустывают её колени, но она не обращает на это внимание.

Она заглядывает в моё лицо.

— Ты представляешь, да?

Я медленно поворачиваю к ней лицо. Солнце бьет мне в глаза, и я щурюсь, пытаясь растянуть губы в подобии улыбки.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит хрипло от долгого молчания. — История жуткая.

Я тянусь к небольшому синему совку и набираю из открытого пакета немного сероватого, пахнущего пылью фосфорного удобрения.

— Подлость людей не знает границ, — тихо, с неподдельным осуждением, отвечает мне бывшая свекровь.

Я вновь на неё смотрю и хмыкаю.

— Уж вам-то ли это не знать, Елена Ивановна.

Она прищуривается на меня. Переходит на шёпот.

— О-о, ты до сих пор злишься на меня из-за Русланчика?

— Ну что вы, — хмыкаю я с откровенной издёвкой. — Разве я могу злиться на вас?

— Вот и не надо на меня злиться. Я действовала во благо, а не во вред.

— Уходите, — медленно, отчеканивая каждый слог, проговариваю я и крепче сжимаю совок с удобрениями. — Иначе вместо роз я удобрю ваше лицо. Я читала, что фосфор очень полезен для молодости кожи.

Елена Ивановна прищуривается сильнее, от чего её морщины в уголках глаз становятся глубже и отчетливее.

Я на секунду пугаюсь её взгляда, в котором вспыхивает настоящая, женская ярость и обида за мои слова о «молодости кожи», но она неожиданно расплывается в хитренькой улыбке и резко поддается в мою сторону.

— Ты меня уже прогоняешь и даже чаем не напоишь? — шипит она.

— Да, я вас прогоняю. И чая от меня не ждите.

— О-о, — тянет она, округлив свои тонкие, подведенные карандашом губы. — А я ведь не все новости тебе рассказала.

В груди у меня вздрагивает холодное, тяжелое и очень нехорошее предчувствие.

Понимаю, что Елена Ивановна пришла ко мне в гости не для того, чтобы поделиться последними новостями о сыночке. Нет. Она пришла рассказать мне что-то другое. Но что именно? Какую отраву она принесла в мой тихий, хрупкий мир сегодня?

— Говорите, — тихо, но твердо командую я.

Елена Ивановна, прищурившись, скользит оценивающим взглядом по моему лицу, а затем, внимательно всматриваясь в мои глаза, говорит:

— Для начала я задам тебе один вопрос.

— Какой?

— А почему ты перестала ходить на сессии со своим психологом?

Воздух вырывается из моих легких одним резким, беззвучным выдохом. Я несдержанно, почти по-детски, отшвыриваю от себя совок с удобрениями. Он падает на землю, рассыпая серую пыль.

Я отворачиваюсь от Елены Ивановны и крепко сжимаю челюсти так крепко, что острая боль охватывает нижнюю часть лица. Я шумно выдыхаю, пытаясь загнать обратно ярость и панику.

Елена Ивановна встаёт, с изяществом, не свойственным ее возрасту, отряхивает подол своего строгого скромного платья из бежевой шерсти и цыкает:

— Значит, ты уже все знаешь. Да?

Я поднимаю взгляд на Елену Ивановну и поджимаю губы, чувствуя, как они дрожат. А она продолжает, и ее голос теперь звучит обиженно и в то же время торжествующе:

— Знаешь что, ваш семейный психолог постарался для Насти? Что она тесно дружит с ее мамочкой?

Таких подробностей, конечно, я не знала, но теперь все пазлы сходятся в ее мерзком плане.

Она приглаживает кончиками пальцев с безупречным маникюром свою идеальную прическу и скрещивает руки на груди, смотря на меня сверху вниз с видом судьи.

— Ты бы могла мне хотя бы сказать! Я бы не стала тратиться на детектива! — она с осуждением хмурится. — Ты знаешь, сколько сейчас стоит нанять хорошего детектива?

Она наклоняется ко мне снова, нарушая все границы моего личного пространства, и возмущённо шепчет:

— Очень, очень дорого! И мне ещё пришлось нескольких сменить, пока один из них все же не докопался до правды. Остальные были мошенниками, как ваш семейный психолог.

Я тоже поднимаюсь на ноги, снимаю с рук запачканные землей перчатки. Ткань отлипает от пальцев. Затем я отряхиваю колени. Земля осыпается с джинсов мелкими комочками.

Я распрямляюсь во весь рост, мы смотрим друг другу в глаза, и я с горькой насмешкой спрашиваю мою бывшую свекровь:

— И что? Что эта правда исправит?

— Правда ничего и никогда не исправляет, — Елена Ивановна делает ко мне шаг и встаёт вплотную. — Всё всегда исправляют только люди и только они, — говорит она тихо, но очень четко. Ее глаза не моргают. — Правда лишь помогает понять, хочется ли все исправить… или нет.

Я иду по парковой дорожке, и новые туфли безжалостно натирают кожу у косточек. Каждый шаг — это настойчивый укус боли.

Я уже жалею, что надела новые туфли сегодня, но хотелось выглядеть… не знаю, собранной.

Сильной.

Уверенной. Красивой.

Арсений вернулся в Россию пару дней назад.

Сегодня попросил о встрече. Я согласилась. В конце концов, мне есть что с ним обсудить. Например, предстоящие каникулы наших детей. Планы, билеты в лагерь на море, и множество других мелочей, из которых и складывается теперь наше общение.

Арсений идет рядом. Воздух майский, теплый, пьянящий запахом скошенной травы, цветущей сирени и далекого костра. Солнце играет в листве молодых кленов, рисуя на асфальте кружевные, пляшущие тени. Идиллия, в которой мне не хватает дыхания.

— Мой биоматериал, — тихо говорит Арсений, смотрит вперед угрюмо и, не мигая, — оказался испорченным по вине клиники. — Вздыхает. — Неправильное хранение.

Я киваю, хотя он этого не видит. Смотрю на его профиль: резко очерченную линию скулы, плотно сжатые губы, тень от длинных ресниц на щеке. Он похудел. И выглядит… разбитым.

Не физически, а изнутри.

— Клиника это выяснила на этапе оплодотворения яйцеклетки и решила не ставить меня в известность, — он продолжает ровным, лишенным интонаций голосом, будто зачитывает сухой протокол. — Потому что это понесло бы репутационные риски и денежные потери.

Арсений хмурится и ускоряет шаг. Я вижу, как напряглись мышцы его челюсти, как побелели костяшки на сжатых в кулаках руках. Он злится. Злится так, как умеют только те, кто годами копил раздражение и вдруг обнаружил, что оно вылилось не туда, куда нужно.

Что его использовали, обвели вокруг пальца, сыграли на его же собственной уверенности.

Я, почти не думая, касаюсь его руки — просто кончиками пальцев, едва касаясь рукава его серой рубашки из тонкого хлопка.

Он вздрагивает, как от удара током, и резко останавливается.

— Прости, — бормочу я, отдергивая руку. — Просто… не надо так быстро.

Арсений все же замедляется и усмехается. Усмешка кривая, безрадостная.

— Сотрудники клиники позвонили Насте, а она… предложила как-то этот вопрос решить без моего участия. Ведь на второй раз сдачи биоматериала я мог и не согласиться. Да и времени у нее не было, чтобы всё решать сейчас по правилам. Они не растерялись и взяли биоматериал из другой пробирки.

— Вот так просто? — удивляюсь я, и мой голос звучит глупо в этой солнечной, пахнущей жизнью тишине.

Арсений пожимает плечами, и этот жест полон такой усталой безнадежности, что у меня в горле встает ком.

— Все всегда довольно просто, Поля, когда человек не хочет брать ответственность за свои косяки. — Его усмешка становится острее и горше.

Мы снова идем, но теперь медленнее. Я чувствую, как натертая кожа на мизинце горит огнем.

— А с ребёнком теперь что? — тихо уточняю я, и в груди начинает сжиматься сердце от беспокойства за малыша, который сейчас, по сути, оказался никому не нужен.

Он ещё не пришёл в этот мир, а у него уже нет ни мамы, ни папы.

— Связались с биологическим отцом, — Арсений нервно проводит ладонью по волосам. — Теперь у Майкла Скотта будет не один малыш, а два.

Я делаю глубокий вдох, и тёплый майский воздух заполняет лёгкие сладковатой свежестью молодой листвы и травы, но в нем нет облегчения.