– И что с того? Я вижу.

Брательник обиженно потирает нежные места и бухтит, что раньше я такой не была.

Конечно. Я, может, пнула его первый раз в жизни. А до этого все пинки, щипки, затрещины и оскорбительные слова поступали строго в обратном направлении: от Славика к Ольге. Легко издеваться над безответной сестрой!

Но ничего! Сейчас я проведу с ним разъяснительную беседу. Про то, куда можно плевать, и как надо вести себя с сестрами.

Но стоит мне открыть рот, как…

– Патриотизм, сударыня, это прекрасное чувство, но его не вызвать побоями.

Поворачиваюсь и вижу какого-то мужика с тростью в руках. Одежда простая, дорожная, волосы то ли светлые, то ли серые. Возраст какой-то неопределенный: для тридцати лицо слишком изможденное, для пятидесяти морщин маловато.

Глаза голубые до прозрачности, насмешливые.

– У нас свободная страна, сударь, – спокойно отвечаю я. – Каждый делает, что хочет. Только мне непонятно, почему он может плеваться в герб, а я не могу его за это побить?

Мужик улыбается, а за спиной у него тем временем вырастают два амбала с чемоданами и сумками наперевес. Славик трусливо шарахается назад, пытаясь отгородиться от незнакомца мной.

– Потому, что побои по Административному кодексу Империи караются штрафом.

Славик выходит из-за моей не особо широкой спины и упирает руки в бока.

Подозрительный господин улыбается нам с братом так, словно смотрит на что-то приятное. И в целом выглядит так, словно первый день в отпуске. Его даже стукнуть не хочется.

– Выписывайте, прошу вас, – вежливо говорю я.

Если не брать в расчет то, незнакомец явно не всерьез, мне даже интересно, как это будет. И что на это скажет Реметов-старший.

– Что вы, сударыня! Я сам в свое время заплатил немало подобных штрафов. Подскажите лучше, как нам выйти к водолечебнице, и я больше не буду вас отвлекать.

– Как туда попасть, Славик?

Брат разочарованно молчит, и приходится деликатно ткнуть его под ребра.

– А! Так вам нужно на улицу Псекупскую, – косится на меня Славик. – Вы рано свернули!

И брат начинает махать руками в воздухе, изображая маршрут. Не знаю, как остальные, но я ничего не понимаю. Сударь вскидывает брови, но молчит, только тросточку крутит, а его не то носильщики, не то охранники изображают статую жены Лота после похода по магазинам.

– Мы со Славиком проводим вас до Псекупской, – говорю я, наконец сопоставив трость и изможденный вид незнакомца с конечным пунктом его маршрута. – Вы на лечение?

– Так точно, сударыня. Прошу только не бить вашего брата, пока мы не дойдем до этой прекрасной улицы. Как понимаю, он единственный из нас знает дорогу.

– Да не буду я его бить! – возмущенно говорю я. – Когда я двадцать лет молчала, все хорошо было. Но стоило один раз… впрочем, неважно.

– А вы что скажете, сударь?

В голосе господина отдыхающего все еще слишком много веселых ноток. А вот охранники, они же носильщики, выглядят мрачно. Пока их патрон расспрашивает Славика про дорогу, улицу Псекупскую и скалу Петушок, они вполголоса обсуждают между собой, что «его светлости нельзя так много ходить» и лучше им было посидеть на вокзале, а потом искать транспорт.

Светлость действительно идет медленно, опираясь на трость, и мы тоже невольно замедляем шаг. Особенно Славик, который держится поближе к незнакомцу, чтобы жаловаться ему на меня:

– Ольга совсем взбесилась после пожара в церкви! Одному моему другу она сломала руку, а второму – палец на ноге!

– Как любопытно! А что он при этом делал ногой?

– Убегал, – хмуро отвечаю я, пытаясь понять, почему чьи-то ноги интересуют эту хромую светлость больше сгоревшей церкви.

А потом мы сворачиваем на улицу Псекупскую… и видим Боровицкого с компанией. Народу с ним втрое больше, чем было, а лицо такое же довольное, как и тогда, у фонтана.

– А вот и фигуранты! – говорю я, глядя, как улыбочка стекает у Боровицкого с лица. – Ваша светлость, вы видите этих двоих, в гипсе? Собственно, это они!

Боровицкий со вчерашнего дня изрядно поумнел.

Он не рискует лезть в драку при посторонних и просто смотрит, как мы проходим мимо. Его дружки тоже не дергаются, просто наблюдают за нами. Я запоминаю их просто на всякий случай – надо же знать в лицо тех, кто завтра побьет моего непутевого братца в гимназии. Не думаю, что Боровицкий все это так оставит – ясно же, что после допроса у Елисея Ивановича женишок пошел не отсыпаться, а друзей собирать.

Гимназии Славику, к сожалению, не миновать. Сегодня воскресенье, и если мы куда-то пойдем, то разве что в церковь, а вот завтра ему придется пойти на учебу. Без меня, разумеется – гимназии тут заканчивают в восемнадцать-девятнадцать, и я уже вышла из нужного возраста.

Хотя Ольга в свое время тоже туда не ходила. Но не потому, что девушка – просто потому, что без дара.

Славик, кстати, прекрасно понимает, что его ждет – от взгляда моего женишка он сразу же вжимает голову в плечи и пытается стать меньше ростом. Мда. Надо что-то делать с этой его пингвиньей привычкой. В семнадцать у него еще есть шанс не вырасти мелким домашним тираном, лебезящим перед сильными и срывающимся на близких.

– Боюсь, вам придется проводить меня до самой водолечебницы, – заявляет хромая светлость, когда мы доходим до улицы Псекупской. – Не хочу заблудиться.

– Так вам нужно прямо… – Славик с недоумением машет рукой.

В сторону водолечебницы, которую, кажется, даже отсюда видно.

– Конечно, мы проводим, – громко говорю я и с силой наступаю брату на ногу.

– Ай! – взвизгивает Славик. – Ольга!

– Ну чего сразу Ольга…

У Боровицкого на этом месте, кажется, глаз дергается. Он же так и стоит молчаливым конвоем в надежде, что мы с братом останемся вдвоем.

А Славик всю дорогу до водолечебницы хромает – я и забыла, что у меня на ногах туфли с каблуками.

Зато брат из-за этого составляет прекрасную пару с нашим случайным попутчиком. Он идет возле светлости и всячески к нему подлизывается. Рассказывая полушепотом всякие страшилки про то, как я обижаю его целый день. То есть несколько лет, когда он обижал старую Ольгу, не в счет? Чувствую, нас ждет долгий и интересный разговор!

Светлость все это с интересом выслушивает. Перебивает, лишь когда Славик начинает ругать наш городишко за грязь, провинциальность и за что там обычно коренные жители ругают свои города, и хвалить Санкт-Петербург.

– Горячий Ключ – замечательный город, сударь. Поверьте, Петроград – это не мачеха Белоснежки. Он не станет хуже от того, что вы похвалите другие города.

Это точно, а еще Славик остается придурком при любых обстоятельствах. Если бы этому господину не нравился наш город, он бы, наверно, поехал лечиться в Кисловодск или в Пятигорск.

– Да… но… я…мечтаю вырваться из этой дыры и уехать за границу, просвещение там… туда-сюда…

Славик мямлит, прозрачно-голубые глаза светлости от этих откровений неуловимо темнеют, Боровицкий с друзьями плетутся в отдалении как стая стервятников.

И только амбалы невозмутимы. Видно, картина «патрон общается с населением» для них привычна.

– Но теперь-то я могу его стукнуть? – с надеждой уточняю я, убедившись, что Славик окончательно испортил впечатление о себе.

Я бы подождала, когда светлость доковыляет до лечебницы, но, чую, тогда придется драться с Боровицким, а потом уже будет поздно.

– Нет, Ольга Николаевна, не нужно, – светлость снова смеется. – Будьте любезны, зайдите с нами.

Надо же, мы уже у ворот лечебницы! Это приземистое двухэтажное здание, покрашенное в успокаивающий бледно-зеленый цвет. Вокруг невысокий сплошной забор, а приоткрытые ворота украшают два каменных льва.

Я замираю у этих ворот, понимая, что подозрительная хромая светлость из Петрограда не должна знать, как меня зовут. Мы же не представлялись друг другу! Когда спрашиваешь у кого-то дорогу, не обязательно выяснять имена.